«Каисса!» вместо «Господи!»: как русскую литературу заменили шахматами и что из этого получилось

Фантастическая опера о конце литературы

Алексей Конаков приехал на презентацию без единого экземпляра своей книги. Тираж «Табии тридцать два» разошелся почти мгновенно. По словам писателя, книги не осталось ни в издательстве Individuum (где она вышла), ни у Алексея Конакова дома. Днем он уже двадцать лет работает гидроинженером, а по ночам пишет книги и о книгах.

— Гидроэнергетика — это моя законная жена, а литература — любовница, — перефразировал Чехова Конаков в интервью «Собаке.ru».

Название романа ничего не выдает. Конаков хотел, чтобы шахматы проступали в тексте «постепенно, незаметно, по чуть-чуть». Слова «защита», «гамбит» и «комбинация» сразу раскрывают тему, поэтому он их не взял, а нашел арабский термин «табия». Так в шахматах называют устоявшуюся позицию из середины партии, не из дебюта. Автор объясняет, что слово знают немногие, хотя это канонический шахматный термин.

Число 32 в названии тоже не случайно. «Сюжет крутится вокруг тайной 32-й позиции, которая может, говоря попросту, поломать шахматы», — объяснил Конаков. В мире, где шахматы заменили литературу, такая позиция угрожает стабильности общества. Главный герой, аспирант Кирилл, изучает историю шахмат. Он начинает искать запретную табию. «Это сюжетное клише: у Умберто Эко в «Имени розы» ищут второй том «Поэтики» Аристотеля, а у меня молодой шахматный неофит выруливает на опасную стезю и разыскивает 32-ю табию», — сказал автор.

Конаков советует читать книгу как приключенческий детектив. Подзаголовок у романа — «Фантастическая опера». «Я сравниваю это с походом в оперу: вы идете вечером наслаждаться музыкой, пением, декорациями, буфетом в том числе. Если вы не читали, не пугайтесь шахмат и вопросов идеологии. Это шанс просто хорошо провести вечер», — сказал он.

«Табуретку в президенты»: как работает идеология

Два извечных русских вопроса «Кто виноват?» и «Что делать?» роман закрывает почти сразу. Виноваты Федор Достоевский и Лев Толстой: они учили россиян быть империалистами и агрессорами. Выход один: убрать всю русскую литературу и чем-нибудь заменить. От этой идеи и отталкивается Конаков, развивая сюжет романа. Писатель хотел показать, как работает идеология. Он много читал об этом, от Карла Маркса до Луи Альтюссера и Мишеля Фуко.

— Из идеологии выйти нельзя. Человек — существо идеологическое, а идеология — воображаемое разрешение реальных противоречий, — сказал Конаков.

Свой опыт Конаков берет из 90-х. «Все вчера были коммунистами, а на следующий день стали капиталистами. Нам на глазах меняли черное и белое, плохое и хорошее. Этот опыт произвольности символических систем жив во мне до сих пор», — объяснил писатель. Книга доводит эту идею до абсурда. Заменить литературу хоккеем? Нужен лед. Балетом? Нужны пуанты. Русской кулинарией? «Она вроде бы не очень богатая», — размышлял на презентации книги Конаков, перечисляя варианты. Остаются шахматы. «У нас в этой сфере история хорошая, игра интересная», — продолжил писатель. Конаков вспомнил слова Бориса Березовского из 90-х: «Дайте мне на полгода кнопку от Первого канала, я вам в президенты выберу табуретку». Речь в моей книге именно о таких табуретках, о деревянных фигурах: о конях, ладьях и ферзях», — сказал он.

В мире романа никто не говорит «Господи». Вместо этого призывают Каиссу, богиню шахмат. Школьники заучивают партии Ботвинника вместо стихов Пушкина, и речь меняется вслед за уроками. «Нелепость» там зовут «Бонгклауд». Так в шахматах называют самый нелепый дебют: на втором ходу белые, вопреки канонам, выводят короля, и он всем мешает. Вместо «Мы не можем встретиться» герои говорят: «Мы как разноцветные слоны», которые никогда не встречаются.

— Было довольно любопытно конструировать такой язык, — признался Конаков.

Меняются и названия улиц. В романе Лермонтовский проспект становится Ботвинниковским. Улица Жуковского получает имя Нимцовича. Юсуповский сад остается Юсуповским, но теперь он носит имя не убийцы Распутина, а шахматиста Артура Юсупова. Улицы, названные в честь писателей, носят фамилии гроссмейстеров, а на смену книжным афоризмам приходят шахматные шутки. «Герои этого не понимают, они воспринимают все как должное. А мы стоим снаружи, и это выглядит довольно смешно», — сказал Конаков. Критик и главный редактор журнала «Октябрь» Ирина Барметова добавила, что ребусы в книге легко читаются. Она назвала их «легкой игрой с читателем и с текстом».

Главный герой Кирилл приезжает в Петербург из Новосибирска. Конаков сам приехал туда из Ухты. «Это роман о молодежи. Я играл в шахматы в 15—17 лет, и книга стала поводом вернуться в те счастливые времена. Ты уже скоро будешь старик и возвращаешься в то время, когда был совсем-совсем молодым», — сказал автор. Такую историю он считает типичной для России. Центров университетской культуры в стране мало: Москва, Петербург, Казань, Нижний Новгород, Томск. «Каждую осень десятки тысяч молодых людей едут в эти города, общаются с седыми профессорами. Они неофиты, им все интересно», — отметил писатель.

Антиутопия, опера или сказка

Хотя в подзаголовке романа есть слово «опера», читатели и критики причислили книгу к жанру антиутопии. Антиутопия, по словам Алексея Конакова, всего лишь «жанровый симптом позднего капитализма». Опера строится на заведомом абсурде. Картонные декорации, умирающая от чахотки девушка, которая поет арию на пятнадцать минут, юный паж весом в двенадцать пудов. «Любим мы оперу не за это, а за тонкости взаимодействия голоса и музыки», — сказал автор в одном интервью. «Табия тридцать два» тоже не про достоверность. Она про взаимодействие литературной и шахматной традиций.

Французский писатель Ив Готье с ярлыком антиутопии тоже не согласился. «Я принципиально не люблю антиутопии, — признался он. — Их философия — «завтра будет хуже, чем сегодня». А потом автор гордится и говорит: «Я же предупреждал». К книге он подошел с осторожностью. Первая страница добавила тревоги: конвенциональное повествование и «постельная сцена». «Я напрягся. Но перевернул страницу — и чья-то цепкая рука затянула меня в книгу и так и не отпустила», — рассказал Готье. Он назвал роман сильным, умным и при этом «народным». Первой ассоциацией с коллегами-классиками для Готье стал Умберто Эко, потом Стругацкие. Алексея Конакова Ив Готье назвал «иконокластом».

Писатель Денис Осокин совсем отверг ярлык антиутопии. «Это не антиутопия. Это яркий, глубоко индивидуальный голос писателя, который говорит о главном. Дидактики нет. Есть чувство свободы: читая, мы становимся свободнее и лучше», — сказал он. Конаков вообще причислил свой роман к сказке:

— Мы же любим страшные сказки: ведьма в пряничном домике хочет съесть детей, Баба-яга, леший, Шурале. Там происходит что-то странное и по своим законам. Где-то похоже на правду, где-то на чудеса. Видимо, случился клинамен, отклонение атомов, и получилось то, что получилось.

А потом Ив Готье нашел в книге противоречие. «Ваша книга разоблачает русский литературоцентризм, но делает это чисто литературными приемами. От нее веет любовью к литературе. Она сама литературоцентрична», — сказал французский писатель. «Это тонкое замечание, в некотором смысле изобличающее автора», — согласился Конаков. Он хотел «сыграть сразу на всех досках». Книга должна была стать «червонцем, который нравится всем». Тем, кто ненавидит классику и замучился с ней в школе, она показывает мир, где классику отменили. Для тех, кто любит классику, она утверждает литературу самим фактом написанного текста. Любителям шахмат она дает много шахмат. Нелюбителям она показывает, что шахматы в итоге «сделали все еще только хуже».

Правда, в этой парадигме Алексей Конаков назвал одно обязательное условие: «Нужно хотя бы чуть-чуть любить Петербург. Если вы на дух не переносите Петербург, книжка вам, скорее всего, не понравится».

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».