Сергей Беляков: «Задача историка — выйти за пределы привычного противопоставления добра и зла»

— Сергей, вы историк, пишете в том числе биографии писателей. При этом ваши книги, по ощущению многих читателей, воспринимаются почти как художественная проза. Хотя это документальный нон-фикшен, в них есть увлекательность, бытовые детали, исторические подробности, атмосфера. Когда вы поняли, что академический текст, который представляют собой многие биографии и исторические книги, не ваша история?

— Меня даже немного ругали за то, что диссертация написана «слишком хорошо». Конечно, она гораздо суше, чем книги, которые выходили в «Редакции Елены Шубиной». Но я не вижу здесь никакого противоречия и не вижу необходимости портить язык ради псевдонаучности, а не ради научности. Самое сложное в научном языке — терминология, от нее никуда не уйти. Но, кроме терминологии, других препятствий для того, чтобы сделать книгу или статью интересной, нет. На мой взгляд, историк может и даже должен писать хорошо, интересно, так, чтобы его было интересно читать не только специалистам, не только десяти-двенадцати человекам, которые читают докторскую, или еще двум десяткам исследователей, которые будут читать монографию. Можно писать увлекательно и при этом оставаться в рамках науки.

В XIX веке были ученые, которые писали ничуть не хуже прозаиков. Николай Михайлович Карамзин, например. Он и был писателем. «История государства Российского» — это, бесспорно, научная работа для своего времени, но читать ее интересно до сих пор. Или книги Николая Костомарова. В идейном плане он Карамзину противостоит: Карамзин — убежденный монархист, Костомаров — республиканец. Но он тоже писал хорошо, и его монография о Богдане Хмельницком, на мой взгляд, и сейчас прекрасно читается и мало в чем устарела. Историческая наука своеобразна: она и искусство, и наука. В этом она и сближается с литературой. Я стараюсь писать так, чтобы было интересно и хорошо читалось.

— Безумно люблю ваши работы за миллионы исторических деталей, как, например, описания меню в книге «Парижские мальчики в сталинской Москве». Вы целенаправленно ставите перед собой задачу добавлять в повествование бытовые микродетали, которые создают атмосферу места, эпохи или события?

— Когда историю не раз пытались превратить в сухую социологизированную науку и свести к социологии, ничего хорошего из этого не выходило. Такие попытки были и у нас, и во Франции. Результат один и тот же: люди переставали читать и учить историю, когда вместо живого исторического процесса со множеством интересных личностей и героев оставались одни социальные процессы, социальные явления, классовая борьба. Хотя классовую борьбу тоже можно интересно описать. Но, когда человек уходил из истории, становилось неинтересно. Когда человека возвращали в историю, сразу появлялись читатели. У нас в 1920-е годы школа Покровского фактически убирала человека из истории, старалась писать больше о процессах, а не о людях. Но уже в 1930-е подход поменялся, и вновь начали писать об исторических личностях — Александре Невском, Дмитрии Донском, Михаиле Кутузове.

История интересная, частная, конкретная. Это не значит, что не надо искать исторические законы — надо. Но история всегда интересна своими деталями. Множество интереснейших деталей оживляют наш мир и чтение.

— С этим же связан бум на историю повседневности и историю быта?

— Люди хотят знать не только историю великих людей, но и то, как люди жили: ели, пили, танцевали, ухаживали за девушками, женились, какую одежду носили, что покупали, где обедали. Это всегда интересно. Понятие «история повседневности» широко распространилось в связи с работами французских историков школы «Анналов», но на самом деле оно появилось раньше, еще в XIX веке. Иван Забелин писал о повседневной жизни, о быте русских царей и цариц. Правда, писал своеобразно. Сейчас, думаю, он бы включил в свои книги больше интересных деталей.

А если перейти от историков к писателям, то Лев Николаевич Толстой, можно сказать, идеолог этого подхода. Для него важнее не Наполеон, а то, как простые люди жили, любили, какие у них были приключения, чувства, быт, как они танцевали, как охотились. В этом плане он тоже на стороне истории повседневности, хотя и не знал такого понятия.

— Ваши герои всегда находятся в конкретном, переломном периоде — 1920-е, 1930-е, иногда 1940-е годы. Чем вас привлекает это время? Почему ваши герои оттуда?

— Это очень интересный период нашей истории. Но так получилось, что здесь я скорее шел за источником. Очень интересно было работать с интимным дневником Мура — Георгия Эфрона, сына Марины Цветаевой. Он сам по себе настолько интересный источник, что вокруг него и создавалась моя книга «Парижские мальчики в сталинской Москве». А дальше я, естественно, стал восстанавливать тот мир, в котором он жил. Дневник охватывает период с 1940 по 1943 год, но в основном рассказывает о 1940-м и начале 1941-го. Москву этого периода я и воссоздаю в книге. Эпоха выстраивается вокруг источника.

— Вы написали про Льва Гумилева, потом про Георгия (Мура) Эфрона. Многие думали, что следующей будет книга о Цветаевой. Как у вас выстраивалась цепочка переходов от книги к книге? Как вы решали, о ком писать дальше?

— О Гумилеве давно хотел написать. Год за годом ждал, что появится книга, которая мне по-настоящему понравится, но ее все не было. Я даже предлагал знакомым драматургам написать сценарий, а сам хотел выступить консультантом. Никто не решился. Тогда написал книгу сам. Мне близка мысль немецкого историка Леопольда фон Ранке: задача историка — показать, как все было на самом деле. Хотелось показать Льва Николаевича со всех сторон: как ученого, как человека, во все периоды его жизни. И, конечно, рассказать о мире, который его окружал — о советском востоковедении, литературной среде и многом другом. Так появилась книга «Гумилев. Сын Гумилева».

Когда меня спрашивали, напишу ли я после сына Ахматовой книгу о сыне Цветаевой, я отвечал: «Конечно, нет». Казалось очевидным: Георгий Эфрон прожил всего девятнадцать лет, а Лев Гумилев — почти восемьдесят, создал научную теорию, написал множество книг, прожил долгую жизнь. Но потом стал читать дневник Мура, его письма, мемуары современников и понял: написать можно. Более того, нужно. Сначала меня интересовала тема детей эмигрантов — кто они: русские или французы? Но постепенно понял, что одного Мура достаточно. Я писал и о его друге Дмитрии Сеземане. Он прожил долгую жизнь, но такого дневника не оставил. Поздние мемуары — совсем другое дело: человек пишет то, что хочет вспомнить. А дневник фиксирует мысли и чувства прямо сейчас.

— А как вы сами определяете жанр своих книг? Это биография, документальный роман, историческое исследование?

— Когда-то мне очень понравилось определение Солженицына — «художественное исследование». Думаю, в каком-то смысле все мои книги можно так назвать. Но они все-таки разные. «Парижские мальчики в сталинской Москве» — это действительно документальный роман. Я даже осмелился так его назвать. Там есть все, что бывает в романе, кроме вымысла: главный герой, взросление, приключения, трансформация личности. «Гумилев» — это уже классическая биография. А «Два брата» получились книгой совсем другого рода — такой теневой историей советской литературы. При этом во всех книгах я стараюсь находить не только героя, но и сюжет. Героя найти несложно. А вот увидеть сюжет эпохи — гораздо сложнее и важнее.

— В «Двух братьях» вы вообще сделали неожиданный ход: можно было написать отдельно про Катаева, отдельно про Петрова, а вы решили рассказать сразу о двоих.

— На самом деле там даже не два главных героя, а четыре: Валентин Катаев, Евгений Петров, Илья Ильф и Юрий Олеша. Это книга о людях и о мире, в котором они жили, приспосабливались, выживали, строили карьеру или терпели поражения.

— В работе «Два брата» много второстепенных героев. Есть кто-то, кто, на ваш взгляд, достоин отдельной книги?

— Почти все интересны. Но Михаил Кольцов — совершенно потрясающая фигура. О нем обязательно нужно написать большую книгу. Это невероятно противоречивый человек: гений советской пропаганды, убежденный коммунист, яркая личность, любитель автомобилей и женщин, один из первых людей в СССР, которым по работе приходилось постоянно летать на самолетах, хотя летать ему было тяжело. Он возродил журнал «Огонек», основал журнал «За рулем».

— Мне очень понравилось, как вы назвали его в книге — медиамагнатом.

— Если бы он жил сегодня, вполне мог бы стать медиамагнатом. Просто тогда существовала государственная собственность, а не частная. Еще мне кажется невероятно интересной фигурой Лев Мехлис. Его обычно воспринимают абсолютно однозначно — как страшного человека. Но если присмотреться, он гораздо сложнее. Даже Константин Симонов, выводя его в романе «Последнее лето» под фамилией Львов, показывает человека трудолюбивого, бескорыстного, преданного идее. При этом — страшного. Именно эта сложность и делает человека интересным.

— Сейчас очень любят делить людей на однозначно хороших и однозначно плохих. Как историки с этим работают?

— Такое деление существовало всегда и, думаю, всегда будет существовать. Оно связано с устройством человеческой психики. С рождения мы делим мир на своих и чужих. Свои — родители. Чужой подошел к колыбели — ребенок кричит. Подошла мама — все спокойно. Из этого и вырастает привычка делить мир на «наших» и «не наших». Но историк обязан видеть более сложную картину. Как и большой писатель. У Толстого невозможно просто разделить персонажей на хороших и плохих. Наполеон ему неприятен, но он все равно человек. У Достоевского тоже невозможно однозначно ответить, добрая Грушенька или злая. Хороший Иван Карамазов или плохой? Поэтому задача историка — выйти за пределы привычного противопоставления добра и зла и увидеть сложность человека. Разумеется, из этого правила есть исключения: люди, полностью перешедшие на сторону зла. Такие тоже известны в истории: Гитлер, Джек-потрошитель, Андрей Чикатило и другие злодеи и маньяки.

— В интервью Павлу Басинскому в «Российской газете» вы говорили, что давно интересовались фигурой Евгения Петрова. В чем для вас была его загадка?

— Он весь из загадок. Если посмотреть на литературный образ Евгения Петрова, который появляется в книгах его старшего брата Валентина Катаева, он очень не похож на классический образ Петрова, каким тот предстает у мемуаристов. У мемуаристов Петров — интеллигентный, порядочный, современный рыцарь без страха и упрека, положительно прекрасный во всем. Только Всеволод Иванов написал о нем плохо. А Павлик Бачей, прототипом которого был Женя Катаев, и Женя в «Разбитой жизни, или Волшебном роге Оберона» совсем другие: лукавые, хитрые, себе на уме, иронизирующие над старшим братом. Старший брат более открытый, прямолинейный, простой. А этот — очень загадочный. В «Хуторке в степи» есть эпизод: маленький Павлик покупает в Константинополе дорогие восточные сладости. А откуда у него деньги? У него было две-три копейки. Он стал играть с матросами в лото, обыграл их и на выигранные деньги купил сласти. Ничего себе! Какая смелость и выдержка для маленького ребенка.

О юности Жени Катаева мы знаем очень мало. Известно только, что он хотел стать музыкантом. Есть два упоминания: одно — что он не стал музыкантом из-за болезни, другое — у свояченицы Ильи Ильфа, где говорится, что он был пианистом и, видимо, хотел стать композитором. И вот этот вчерашний мальчик-музыкант, которого только-только выпустили из тюрьмы Одесского ЧК, после недолгой работы журналистом вдруг становится следователем и оперативником в угрозыске. Причем не просто устраивается на работу, а очень быстро выдвигается, становится хорошим организатором, создает целую сеть агентов. Как он этому научился?

А потом этот вчерашний мальчик-музыкант становится одним из самых популярных советских писателей, влиятельным журналистом, а в конце жизни возглавляет «Огонек», главный советский журнал. И как все это совместить? При этом почти никто, кроме Иванова, не говорит о нем как о карьеристе. Хотя карьеристом он, конечно, был. Он всех очаровывает, всем нравится. Удивительный человек! Понять, каким он был на самом деле, до конца невозможно: у него не было интимного дневника. Какие-то записные книжки сохранились, но их немного. Поэтому проникнуть в душу Петрова так, как можно проникнуть в душу Валентина Катаева или Георгия Эфрона, мы не можем. Тайна все равно остается. Но многое, мне кажется, я о нем смог понять и рассказать.

— Вы ездили по местам, связанным с героями, или в основном работали с документами?

— В некоторых случаях езжу на места. Когда работал над «Парижскими мальчиками», ездил в Париж — как уж без этого. Познакомился с интересными людьми, в том числе с Никитой Кривошеиным, другом Дмитрия Сеземана. В Москве ходил по улицам, по которым ходил Георгий Эфрон, вычислял, где примерно жила его девушка, где они гуляли. С Катаевыми московский период исследовать было несложно, с одесским сложнее: сейчас, сами понимаете, в Одессу не поедешь. Но Одесса сохранилась во множестве мемуаров и документов. В целом я все-таки кабинетный автор: мой путь — прежде всего через источники. Где возможно, стараюсь побывать на местах и посмотреть, но места сильно изменились.

— Как долго вы писали книгу «Два брата»?

— Начал работать над книгой в 2021 году. В июле приехал в Переделкино и по писательской резиденции пробыл там до сентября. Мало что написал, в основном читал и набирал материал. Там познакомился с Тиной Катаевой, внучкой писателя. Несколько глав, причем не первых, написал уже в 2023 году — прямо в самолете по дороге в Благовещенск. Активно работал с 2021 по 2025 год, последние правки вносил уже в октябре 2025-го, когда была готова верстка книги. Нашел несколько ценных источников, которые нельзя было не включить, поэтому верстку переделали.

Но здесь есть важный момент. Можно сказать, что я писал книгу четыре года, а можно — что больше четверти века. Биографией Олеши я занимаюсь с 1998 года, с момента поступления на исторический факультет. Некоторые плоды этой работы вошли и в книгу «Два брата». С Гумилевым было так же: книгу я написал за полтора года — 800 страниц. Но она не появилась бы, если бы я двадцать лет до этого не читал Гумилева.

— А можем ли мы вообще объективно оценивать людей сталинской эпохи и их поступки из сегодняшнего дня?

— Надо стараться поставить себя на их место и понять, в каком мире они жили. Другая обстановка, другое воспитание — все другое. Поэтому это сложная задача и для исследователя, и для читателя. Важно понять мотивацию человека. Например, разница есть в том, написал ли человек донос из идейных или меркантильных соображений. Самые страшные люди, как мне кажется, — именно идейные. С другой стороны, им все равно больше симпатизируешь, потому что они искренне верят в то, что делают. В этом и сложность фигуры Мехлиса. Он был человеком бескорыстным, очень скромным, не пользовался служебным положением. Он даже стеснялся послать «генеральский виллис», чтобы помочь жене добраться к нему из одного пункта в другой: считал, что не имеет права использовать транспорт в личных целях. Это было невероятно. Но при этом все, кто с ним работал, его опасались: он мог взять и написать Сталину, и после этого человек мог лишиться головы или по крайней мере должности.

Надо понимать мотивацию людей и не рубить сплеча. Конечно, есть люди, о которых можно сказать: этот человек скорее мерзавец. А о другом — скорее хороший человек. Но у хорошего человека тоже есть недостатки. Вот Ильф и Петров почти всем нравятся, но они, например, совершенно несентиментальны. Мне кажется, это скорее плохо. Они даже не интересовались животными, у них их не было. Этого им, на мой взгляд, не хватало.

Недоброжелатели могли бы счесть Петрова карьеристом. Но карьеризм — всегда ли это плохо? Он хотел улучшить жизнь людей. В последние годы много боролся за то, чтобы в ресторанах вкусно кормили, хорошо обслуживали, чтобы в гостиницах были чистые номера. Он мог приехать в хорошую гостиницу в Тбилиси, увидеть грязную ванную и просто побрезговать в ней мыться. Для него было важно, чтобы советский человек мог отдыхать в комфортных условиях. И по-моему, чтобы улучшать быт советских людей, нужно было занимать позицию повыше. Одно дело — простой человек, другое — корреспондент «Правды», а третье — главный редактор «Огонька». Возможности каждый раз разные. Корреспондент «Правды» может больше, чем обычный советский человек, а главный редактор «Огонька» — еще больше.

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».