Адель Хайруллин: «Если кому-то не нравится, что белорусы заходят с молочкой, им придется смириться»

«Татарстан в кольце опасных заболеваний»

— Адель Айратович, рады вас приветствовать в редакции «Реального времени». Выступая недавно на «Казань Агро — 2026», вы подняли тему ветеринарной безопасности. Насколько серьезные проблемы в этой области, какие угрозы видите для бизнеса и отрасли в целом?

— В нашей сфере все сводится к трем—четырем видам животных, которых человек выращивает для пропитания — это птица, свинина, говядина, а кто-то еще добавляет баранину и конину в общий котел. Но если взять крупный рогатый скот, здесь все происходит циклами в 7—9 лет. Например, о новом цикле заболеваний, который будет волной накрывать отрасль, Россельхознадзор предупреждал еще в 2021 году.

В той же Московской области, где за последние 30 лет ничего плохого в области ветеринарной безопасности не было, вдруг по старым скотомогильникам начали выявлять болячки, которые считались похороненными еще в 1940—50-е годы. Они снова каким-то образом расцветают и начинают в радиусе допустимой и недопустимой эпизоотии распространяться.

Сейчас Татарстан находится в кольце опасных заболеваний. Они опасны как для скота, так и для человека. Судя по новостям за последние полтора месяца, на востоке страны, в Алтайском крае, где-то в зоне Сибири и уже даже в зоне Северо-Восточного Поволжья возникают очаги ящура и других заболеваний. Это существенная проблема, которая происходит, как правило, раз в 7—9 лет. Случилась вспышка, потом провели ряд мероприятий по купированию, и на ближайшие годы у нас есть условная точка защиты.

Речь не идет о том, что у нас отрасль производства молока или производства говядины в каком-то гиперопасном риске находится. Но мы понимаем, что в первую очередь от регионов зависит купирование очагов и недопущение потенциального распространения заболеваний, которые могут возникать, в том числе за счет нелегального ввоза животных.

В случае с птицей и свининой распространение болезней довольно легко происходит. По этой причине еще 15—20 лет назад в Центральном и Южном федеральных округах содержание свиней и производство свинины в ЛПХ вообще прекратили. Власти Белгородской области просто заявили главам личных подворий: «Закрывайте у себя историю с домашним производством свинины. У вас нет невозможности защититься от АЧС и множества других заболеваний. Вот вам субсидия, лучше занимайтесь коровой или бычком». Так Белгородская область нехотя эту историю переборола, переведя ЛПХ с содержания свиноматок на содержание коров и бычков.

Но даже в случае поражения свинокомплекса АЧС это все регулируется. Стоимость окупаемости и оборота свинины очень быстрая: здесь ты зафиксировал короткий убыток и можешь продолжать работать дальше.

В случае с КРС — это катастрофично. Если вдруг твой комплекс подпадает под опасное заболевание и ты должен, условно говоря, сжечь свой скот, то здесь цикл производства очень большой, инвестиции весьма затратные. Ты как будто 12—15 лет работы можешь сжечь в один момент, то есть это опасно. Поэтому мы поддерживаем все возможные способы ограничить взаимные контакты между различными цепочками ферм.

Для того чтобы сделать полноценную корову, вам нужно от 22 до 28 месяцев — в зависимости от того, насколько сильно у вас развиты кормление, генетика и тому подобное. К моменту, когда она начнет отбивать свою стоимость, вам надо еще до второй лактации ее довести. Для того чтобы все это содержать, нужна ферма, которая стоит миллиарды рублей. Средний срок окупаемости любой животноводческой фермы, которая специализируется на производстве молока, — это 12—15 лет.

«По ряду заболеваний вакцины еще не разработаны»

— Но почему заболевания животных победить не могут и они возвращаются, ведь очаг купировали, больной скот сожгли?

— Есть заболевания, которые у нас не считаются допустимыми к лечению. Возможно, в перспективе создадут какие-то вакцины и смогут купировать основные болезни, которые приводят к тому, что КРС утилизируют. Это блютанг (катаральная лихорадка овец, — прим. ред. ), но мы от него относительно неплохо защищены за счет того, что не ввозим скот из Евросоюза. Бруцеллез: если его найдут на твоей ферме, можешь легально сдать скот на два мясокомбината в стране, и один из них — в Дагестане. Да, ты не сжигаешь полностью свою ферму, а сдаешь на мясокомбинат. Естественно, теряешь в стоимости, потому что в Дагестане сдача скота далека от рыночной цены.

Есть еще много других болячек, которые могут привести к тому, что тебе скажут: КРС должен быть утилизирован и сожжен. Словом, по ряду заболеваний животных пока нет вакцин не только у нас в России, но и в мире, они еще не разработаны.

— Этот риск в инвестиционной программе учитывается?

— По-разному. Проблема в том, что все всегда акцентировали такую вещь: в случае захода в животноводство по крупному рогатому скоту у тебя долгий срок инвестиций и работы. Это постоянная работа 24/7 и 365 дней в году на протяжении 15 лет. Но болячек, которым животные подвержены и могут передаваться человеку, 10 лет назад было меньше — так считалось.

Это закладывается при производстве свинины или птицы. При производстве крупного рогатого скота даже в инвестиционных проектах закладывали всего 1—2%, от которого делали страховку, чтобы в случае чего это можно было восстановить.

— Это работает?

— Сейчас, я думаю, все страхуют свой скот. А мы страхуем животных уже давно — лет 12—15, потому что у нас бывали случаи, когда находились на опасных участках. Но проблема страхования заключается в том, что тебе компенсируют стоимость между сданным животным на мясо и рыночной ценой, но не стоимость потерь и вложений, которые ты имел по этому животному.

— В Белгородской области скорректировали работу ЛПХ, а в Татарстане как с этим обстоят дела?

— За весь Татарстан не отвечу, но, например, в Ульяновской области, где у агрохолдинга «Красный Восток» есть хозяйство, в деревнях вокруг работают фермы. Собственно, животных из Ульяновска мы к себе никак не завозим и не вывозим. Знаем, что там очень часто сельские жители имеют свойство покупать скот неофициально, например, из Казахстана. Это будет не совсем здоровый скот. Здесь ты можешь купить бычка за 60 тысяч рублей, а там через перекупа — за 22 тысячи. Конечно, ты всегда будешь брать за 22 тыс. Тебе скажут, что он полностью здоровый, чистый. Ты посмотришь и подумаешь: «Да, вроде здоровый, чистый». Но там может быть куча других вещей, которые он с собой вместе несет в виде фона.

Может быть, ты берешь одного—двоих бычков, и они будут здоровые. А может, возьмешь вот так 20 на всю деревню, и 18-й или 19-й будет чем-то болеть. Это может положить всю деревню, а потом впоследствии перераспределится на комплекс. У нас есть программы, которые должны учитывать все движения животных, что контролируется Россельхознадзором. Но личные подсобные хозяйства — это уже на уровне администраций, кто как ведет это дело. Насколько я знаю, у нас это еще более или менее неплохо отслеживается, но есть целые регионы, где на это просто сквозь пальцы смотрят: «Ну, пусть люди это делают. Что такого?». Но это не есть хорошо.

«Ты не можешь отвечать за движение воздуха, мы же не будем стрелять по всем птицам»

— Получается, вы эти риски учитываете?

— Понимаете, можно защищать себя постройкой дезбарьеров, делать пятиметровые заборы, чистый и грязный душ, все остальное. Но когда птицефабрика «сгорает» от птичьего гриппа, приезжающие на устранение люди для интереса всегда смотрят: «Давай-ка проверим птиц в том лесу или тех, что на озере». Они берут птицу, сдают анализы и выясняют, что она тоже болела. Поэтому все понимают: то, что здесь убило птиц, в дикой фауне все равно разлетится.

Можно вспомнить фильм «Заражение» (12+) с Джудом Лоу, который еще до локдауна сняли в 2011 году. Там как раз рассказывается, как мутации вирусов происходят. Условно говоря, жила-была компания, которая занимается девелопментом, она сносит участок леса, и летучие мыши из него перелетают на свинокомплекс. Здесь летучая мышь умирает, ее подъедает свинья, а мышь, возможно, чем-то болела или просто имела свой определенный фон. С этим контактирует человек, который еще и простужен. Потом больную свинью привозят в казино, где ее готовят в печи. И вот у вас уже шесть нулевых пациентов за 70 часов.

Поэтому и такой фактор, как дикая природа, может это дело запустить. Когда я вижу, как какая-нибудь птица пролетает над фермой, я же не могу знать, здорова она или нет. Да, у меня здесь дезбарьеры, машины полностью обрабатываются формалином и всеми способами дезинфекции. Но я не могу быть на 100% уверен в том, что, например, на одежде человека, который зашел, нет инфекции. Естественно, мы ставим у себя ограничения: чужих нельзя на ферму приводить, требуем менять одежду. Но ты не можешь отвечать за движение воздуха внутри, мы же не будем стрелять по всем птицам подряд.

— В Татарстане хотели создать свои мясоперерабатывающие предприятия с санитарными бойнями, чтобы не везти больной скот на убой за тысячи километров. Как относитесь к этой идее?

— Но у нас же есть Елабуга, которая проводит санитарный бой скота. При наличии проблем с животными эта санитарная бойня в республике выполняет свою функцию. У нас нет бойни по бруцеллезу, но, слава богу, в Татарстане был лишь один случай этого заболевания два года назад и, вроде как, новых участков пока не предвидится — будем надеяться.

— Выходит, в Татарстане нет необходимости строить такое же предприятие, как в Дагестане?

— Мне кажется, наоборот: от этого ничего хорошего не будет. Представьте себе, что здесь появляется данный мясокомбинат. Мы должны будем постоянно обслуживать не только республику, но и другие регионы, которые потоком к нам сюда станут приезжать, и нам еще сложнее будет.

В Дагестане нет такого большого количества крупных животноводческих комплексов на 4 000 голов КРС на одной площадке. Там все в модели ЛПХ, которые довольно далеко друг от друга находятся, и контактов между скотом и аулами меньше, чем у нас. Поэтому я противник того, чтобы такой мясокомбинат был в Татарстане. Если он появится, к нам всегда будет приезжать, к примеру, 40 машин именно с тех ферм, где возник очаг опасного заболевания.

Другим регионам это выгодно, а для нас будет нехорошо. У нас контактируют скотовозы, которые обслуживают Татарстан и ближайшие регионы, и этого достаточно. Сейчас, зная, где какой фон, мы можем сказать: «Из этого региона даже просто машины не отправляйте».

— Россельхознадзор давно предлагает поднять штрафы за нарушения ветеринарного законодательства. Согласны или считаете, что этого недостаточно, нужны другие меры?

— Штрафы всегда существовали, и их размер — большой или маленький — серьезного влияния не оказывает. У крупных сельхозпроизводителей и так довольно большая ответственность, они отчитываются о своих действиях через множество различных программ — вся их деятельность цифровизирована. Если что-то нарушить, через программу это все можно отследить: «Вот смотри, здесь ты сделал не так».

Гораздо важнее не столько штрафы увеличивать, сколько предупреждать: «У вас такая ситуация нагнетается, мы делаем вам первое предупреждение». Если проигнорируешь предупреждения, ты в первую очередь сделаешь плохо себе, а не конкретно кому-то. Поэтому здесь надо предметно смотреть, за что именно штраф.

«То, что я вижу в этом году по ценам на мясо, — довольно странно»

— Сейчас многие фермеры сокращают поголовье КРС. Как обстоят дела на ваших предприятиях?

— Когда цена на молоко падает, естественно, самое разумное решение проверить свое стадо. Неважно, 100 голов у тебя, 10 тысяч или 20 тысяч. Ты в первую очередь проверяешь: могу ли я прокормить их или не могу сделать это эффективно в текущих реалиях. В результате видишь, что поголовье становится невыгодно содержать, и принимаешь решение о выбраковке стада — оставляешь только тех коров, которые будут более продуктивными.

Соответственно, при стаде в 100 голов ты делаешь маневр по выбраковке 20—30 коров, и у тебя остается 70—80 животных, которые дают, например, такой же объем молока или поменьше, но он все равно прибыльный. Мы работаем в общих условиях по стране и у себя имеем ту же тенденцию. Каждый год в стадо должно заходить больше продуктивных животных, чтобы можно было сократить количество тех, чье кормление обходится слишком дорого.

Но то, что я вижу в этом году по ценам на мясо, — довольно странно. Всегда, когда цена на молоко падала, все отправляли коров на мясокомбинат. Проходит 2—4 месяца, и цена говядины тоже начинает падать, потому что мясокомбинат говорит фермерам: «Да ладно, хорош, вы нас завалили». Такая ситуация была, к примеру, в 2021 году и, что особенно характерно, в 2023-м. Тогда после падения цен на молоко снизилась стоимость мяса, и переработчики сказали: «Не, ребят, цена сильно падает, склады заполнены, а ретейл уже не продает весь тот объем говядины, который мы забили».

Сейчас все по-другому. Последние 8—9 месяцев наблюдаю, что, несмотря на снижение цен на молоко, которое до сих пор не имеет тенденции к росту, стоимость говядины продолжает расти и расти. Я такого не помню — чтобы выбраковка стада продолжалась, а цена на говядину росла. Видел объявления: быки по 300—400 рублей за килограмм живого веса, хотя обычно они стоили 180—210 руб. за кг. Сейчас каждые два—три месяца еще по 10 рублей прибавляется в цене.

Здесь уже срабатывает фактор экспорта, к примеру в Узбекистан, где экономика очень сильно растет, как и потребление говядины, баранины, конины среди населения. Своего объема производства им не хватает. В данном случае, как показали эти месяцы в Татарстане, даже имело смысл частично уходить в производство мяса.

— Получается, выросли объемы экспорта говядины?

— В целом у страны — да. Страны СНГ увеличили суммарное потребление красного мяса за счет роста своих экономик.

У наших производителей мяса есть свой дамоклов меч в виде импорта. Как только выстраивается понятная линия по стоимости и в эту историю становится интересно заходить на полноценной основе, у нас всегда срабатывает фактор, например, Южной Америки. Начала расти цена на говядину, а потом откуда-то привезли четыре танкера замороженных туш — и все, словно на горячие камни ковшик воды кинули. Цена остывает, и все успокаиваются.

В этом году этого не происходит. Возможно, это связано еще и с тем, что Бразилия и Аргентина сейчас не отправляют к нам говядину в таком количестве. Может, у них там тоже свои нюансы. Недавно прочел, что Бразилия уменьшила свой экспорт говядины на мировые рынки.

Если, например, иметь переработку говядины в миксе с чем-то — со свининой или курицей, то можно свою экономику получать. Но бывает так, что самый выгодный вариант — это просто выйти на какого-то человека, который занимается экспортом. Забил скот, разделил на полуотруба или полутуши и отправил тому, кто увозит за рубеж, — тогда экономика даже выгоднее. Потому что у нас потребление красного мяса на душу населения, согласно статистике, меньше, к примеру, чем в Казахстане, в силу того, что есть некоторые регионы, где традиционно большое потребление свинины или курицы, а есть те, где это связано, в первую очередь еще и с платежеспособностью. В таком случае здесь на выручку приходит экспорт.

— Раньше была сложность с сырьем — коров было мало. Решили вопрос?

— Вопрос с сырьем сужается из-за снижения платежеспособности населения. Ты понимаешь: вот кусок мяса, я могу его продать, например, за 6 тысяч рублей за килограмм, но кто его купит? Как бы ни было жалко хороший кусок мяса, ты пустишь его на фарш, потому что иначе его не купят.

Мы сейчас в той странной ситуации, когда цена реально «вилочная». Стоимость молока идет вниз, в то время как цена на говядину идет вверх. Обычно, когда цена на молоко идет вниз, все начинают выбраковывать животных, и потом уже идет такой двойной спад: и молоко идет вниз, и мясо идет вниз. А здесь странная вилка, несмотря на то что поток выбраковки коров не сокращается, цена на мясо растет. И этот спрос будет охлажден только в том случае, если экспортная составляющая в виде СНГ скажет: «Спасибо, хватит». Охлаждение рынка в России также может произойти за счет того, что приедет несколько танкеров с мясом из Южной Америки.

«Стоимость кормов не падает, а цена содержания животных резко возрастает»

— Какое сейчас поголовье КРС у крупнейшего в Татарстане производителя молока?

— По последним данным, которые мы по Татарстану смотрели, у агрохолдинга «Красный Восток» сейчас где-то 38,6 тысячи животных (было около 40 тысяч голов, — прим. ред. ). Но это на фоне общей ситуации в отрасли и переформатирования стада, в том числе по неплохой выбраковке. Мы все-таки хотим еще раз пересмотреть объем их продуктивности, которую им нужно в текущих реалиях выдерживать. Потому что стоимость кормов не падает, а цена содержания животных резко возрастает.

Есть периоды, когда стадо наращивается, и периоды, когда оно вообще опускается до того количества, когда ты говоришь, что остается, например, только молоко и ремонтный молодняк.

— Что думаете о решении не давить с ценами белорусских производителей молока?

— Знаете, я к этому отношусь скорее нейтрально-положительно. Возможно, меня сейчас закидают шапками местные производители молока. Но это то, что надо принять. У нас в свое время на совете производителей молока Оксана Николаевна Лут обозначила, что это союзное государство, у нас общий рынок — и все. То есть это уже решено, и лучше в этих реалиях действовать.

Надо стараться находить в этом положительные стороны. Мы не говорим про историю 15—20 летней давности, когда Беларусь выступала транзитом для Евросоюза и оттуда приходили большие объемы молока. В Европе оно засубсидировано так, что они, по сути, за хорошие деньги скидывают нам то, что произвели бесплатно за счет евросубсидий.

Если кому-то не нравится, что белорусы заходят к нам со своей молочкой, им придется смириться и постараться выстроить свою экономику так, чтобы можно было с ними конкурировать.

Но и есть положительный фактор — та же белорусская сельхозтехника дает альтернативу растениеводам при выборе между импортным и российским. Мы понимаем, что белорусский комбайн или трактор значительно дешевле произвести там, чем у нас. Кто-то, может быть, и не хочет покупать белорусский комбайн, но понимает, что эта техника не дает завысить цену на то, что делается здесь своими силами или привозится из-за рубежа.

— На фоне текущих цен на молоко, вы как-то рекомендовали им поменять параметры стада?

— Мы порекомендовали им вначале делать выбраковку с марта по апрель. Ежемесячно выполняется стандартная бонитировка стада (комплексная оценка племенных и продуктивных качеств животных, — прим. ред. ), и от нее уже зависит объем выбраковки. Здесь уже входящие параметры на то, чтобы животное оставалось в стаде, будут, естественно, повышены.

— Вопрос федеральных субсидий по молоку как-то сказался на этой ситуации?

— Минсельхоз Татарстана предупреждал, что субсидии на литр произведенного молока останутся только для предприятий малого и среднего бизнеса, в том числе для ЛПХ. У агрохолдинга «Красный Восток» 10 ключевых ферм производят молоко. Все они в разных районах располагаются, то есть это не один большой коровник, а 10 различных животноводческих предприятий, плюс фермы-спутники к ним.

Но в структуре это выглядит как крупный бизнес, и они автоматически лишаются федеральных субсидий — как и множество других людей в отрасли под это дело попали. Да, неприятно, потому что сумма, которую закладывали в прошлом году, выбывает из бюджета. Но, по крайней мере, за 5—6 месяцев предупредили, чтобы можно было как-то перестроиться. Еще было бы хорошо, если в условиях этой поддержки «крупняков» бы не привязывали к тому, что они обязаны выдерживать какие-то параметры по содержанию поголовья.

«Мы ограничены возможностями внутреннего рынка»

— Кто самый дорогой по кормлению в стаде?

— Стоимость одного месяца содержания группы телят в какой-то период времени становится даже дороже, чем содержание коровы. Но по содержанию в части питания мы всегда понимаем, что одна дойная корова требует 450—650 рублей в день только на кормление. Кто-то оптимизирует свой рацион до 390 рублей в сутки, но обычно, чтобы накормить корову, нужно 400—650 рублей в день. Молодняк, естественно, значительно дешевле получается, на содержание уходит от 90 до 120 рублей. Но ты понимаешь, что кормишь эту телку очень долго, пока она не пройдет все стадии. Есть риски, что ты ее выбракуешь или она, не дай бог, падет. Это очень долгая история, прежде чем она даст свой первый литр молока.

— На какой объем молока в сутки вы рекомендовали бы им выйти?

— Сейчас у агрохолдинга «Красный Восток» где-то 340—350 тонн в сутки. Но есть мнение, что в стране необходимо пересмотреть рынок производства молока. В любом случае решение сокращать или увеличивать производство молока зависит от конъюнктуры. Да, у нас стоит цель — 800 тонн в сутки к 2030—2035 году, и эту задачу мы с себя не снимаем. В то же время мы понимаем, что ограничены возможностями внутреннего рынка. Есть аспекты, которые не предусматривались еще 20 лет назад.

Если мы говорим, что россиянин в среднем должен потреблять 220—250 кг молочных продуктов в год, и умножаем это на 146 млн человек (население страны, — прим. ред. ), мы выходим на одну емкость рынка. Другое дело, если мы начнем включать сюда другие вводные данные. Например, человек не всегда хочет потреблять именно молоко. После 35 лет он может любить не молоко, а пармезан или кефир, а может вообще быть нетолерантен к молочке. У него появилась альтернатива молоку: например, миндальное, соевое, овсяное, гречишное.

Возьмем 1980 год: человек приходит с работы, а дома у него молоко. Он его выпьет или сделает творог. Я недавно общался с механизатором 65 лет, говорит, что раньше ел по 2—3 кг творога в день. «А сейчас, что кушаешь?» — спрашиваю. «Сейчас чебупели ем». Почему? Потому что у него есть возможность их купить. Раньше у него в холодильнике были масло, сыр, какая-нибудь колбаса и хлеб — из этого состоял его рацион. Сейчас есть возможность сделать наш рацион довольно широким, и в этих условиях надо понимать, сколько еще остается объема молочки, который захочет потреблять средний россиянин.

Естественно, если рассматривать события в такой версии, то мы должны пересмотреть вопрос производства молока в стране и начать раздавать квоты, как в Израиле или в Европе: «Вот твое хозяйство, ты можешь произвести столько-то литров». Но это не совсем правильно — нельзя исключать, что мы сможем экспортировать свою молочную продукцию и она будет конкурентоспособной на международных рынках.

В Израиле ты никуда не можешь пристроить свои излишки молока: в твоем регионе живет столько-то миллионов человек и больше сюда не надо. Иначе все время будешь находиться в кризисе перепроизводства, который, как говорил Маркс, — самый страшный кризис для любой капиталистической системы.

«Заводам невыгодно экспортировать остатки молочки на складах»

Текущую ситуацию с ценами на сырое молоко в России кто-то трактует как кризис перепроизводства. Я бы сказал — это в том числе кризис экспорта. Тот объем остатков, который у нас есть на складах (сыров, сухих смесей и различных продуктов) и которые можно было бы экспортировать, в условиях крепкого рубля заводам это просто физически невыгодно. Они говорят: «Нам нужен или рубль к доллару по 100—110, или сокращаете свои объемы производства молока».

Но это не совсем корректно, глобальный рынок производства молока в мире имеет свойство расти и расти. Если раньше стояла задача накормить свое население, то сейчас этот параметр условен. Если мы включим такие параметры, что, может быть, и не нужно этих 220—250 кг молока на душу населения, то это не уменьшает объем потребления миром.

Здесь уже задача — как-то скооперироваться и идти в историю создания крупных заводов, которые делают продукцию по международным стандартам, чтобы ее можно было с выгодой экспортировать.

— Какие есть направления для экспорта и что мешает их развитию?

— Несмотря на то что у нас в стране неплохое количество молокозаводов, многие загружены лишь на 30—40% мощностей. Об этом говорится последние 20—25 лет. Возьмем какой-нибудь крупный завод, к примеру в Ленинградской области, он может перерабатывать 600—700 тонн молока в сутки. В 1998 году он отправлял свой молоковоз и знал, что тот вернется через неделю и привезет какое-то молоко. Это не будет единый стандарт. Это будет молоко, собранное из 86 деревень в радиусе 200—300 км. И дай бог, чтобы рефрижератор не сломался, потому что его еще нужно сохранить.

Сейчас у нас производство молока в стране более или менее стандартизировано, и оно переходит в руки молочных фабрик и тех животноводческих комплексов, которые выпускают примерно один стандарт: жир — 3,8%, белок — 3,2 или 3,3%. Но большая армия молочных заводов, которые этот объем перерабатывают, не всегда выпускают тот стандарт, который можно экспортировать.

Например, возьмем международный стандарт Dry milk powder и 86 таких же мешков, сделанные 86 заводами. У всех стандарт будет немножко разный. Здесь нужна глубокая переработка, о которой уже 5—7 лет говорят. Не конкретно в Татарстане, а в целом в стране нужна. В перспективе следующих 15 лет в стране надо построить 6—8 заводов, которые не 3—4 тысячи тонн в сутки будут перерабатывать, a 8—10 тысяч тонн на одном месте станут делать.

Коллеги недавно рассказывали: в Новой Зеландии есть завод, который 11 тысяч тонн молока в сутки перерабатывает. У нас один из самых крупных заводов в Поволжье перерабатывает 600—800 тонн в сутки, ну пусть 900. А здесь гигантский завод делает для планеты переработку 11 тысяч тонн молока и выводит какой-то валютный продукт— и от этого выстраивается экономика этого острова.

— Почему у нас не строят такие заводы?

— На это требуются невероятные инвестиции. Построить сейчас завод, который будет перерабатывать на одном месте 2 тысячи тонн молока в сутки, — это инвестиции в районе 13—14 млрд рублей с окупаемостью 15—20 лет. Да, она наступит, это не та история, которая всегда будет в убыток, но надо постараться вернуть инвестиции в течение первых 10 лет. Здесь уже не столько ключевая ставка ЦБ играет роль. Разово взять и мобилизовать такую сумму — все, что сверх 10 млрд рублей — это довольно рискованно для одного агрохолдинга.

«Это будет гигантский страшный памятник, а не завод»

Возьмите любой агрохолдинг, который имеет 300 тысяч га земли, и скажите ему: «А давай ты сейчас пойдешь и возьмешь кредит в банке на 10 млрд и вскладчину сам себе построишь такой объект». Естественно, он скажет: «Хорошо, построю, у меня будет завод. Но я сам буду молоко для него искать? Сейчас действующие заводы загружены на 30—40%. А ты хочешь, чтобы я построил завод на 10 тысяч тонн, который будет загружен на 1%?». Это будет гигантский страшный памятник, а не завод, потому что туда будет заезжать 80 молоковозов в сутки, и все равно этого будет мало.

В США есть заводы, которые специализируются на производстве какого-нибудь одного вида сыра для гамбургеров — вот эти «квадратики» для чизбургеров. Но даже они перерабатывают 7 тысяч тонн молока в сутки, и туда заезжает около 800 молоковозов. Понятно, что в акционерах этого завода — штук 40 ферм, и строился он с участием государства под какую-то феноменально смешную ставку и с гарантией того, что все участники — совладельцы и в смогут вернуть свои инвестиции.

Мы к этому придем. Мы не создадим это в 2026 году, но я уверен, что в республике или в целом в Поволжье такое все равно возникнет. Потому что в условиях, когда заводы ругаются между собой, кто заберет молоко у того или иного фермера, и сами то нагревают цену, то охлаждают ее, рано или поздно все скажут: «Ну давайте создадим что-то одно — гигантское и страшное, но хорошее». Страшно это выглядит только в масштабах, но замечательно в части выпуска продукта.

«У всех есть желание уйти в переработку, но понимают, что это нереально сделать одному»

— Когда это можно ожидать?

— Я думаю, не раньше 2029—2031 годов, потому что у всех есть желание уйти в дальнейшую цепочку переработки, но понимают, что это нереально сделать одному. Если ты будешь просто сидеть и сам молоко перерабатывать, этот бизнес не будет достаточно конкурентоспособным. Когда ты выходишь на экспорт, ты должен выходить не с 400 тоннами сухого обезжиренного молока, а с 40 тысячами тонн, где каждый мешок в начале конвейера и в конце будет одинаковым. Тогда вы сможете спокойно размещать это хоть на какой-нибудь фабрике Mars для производства шоколада.

— Вы уже разговариваете с коллегами?

— Не мы, а коллеги. От нас эта инициатива никогда не исходила. Мы можем сидеть здесь и говорить об этом. Мы понимаем, что степень внутреннего взаимодоверия еще не настолько плотно выстроена. Аграрии не настолько хорошо работают между собой в b2b. Мы готовы друг у друга покупать семена, скот, б/у технику, еще какие-то вещи, но когда речь заходит: «Давайте мы все вместе какой-нибудь завод по глубокой переработке и очистке зерна построим», это никогда не получалось.

Все об этом 20 лет говорили, в итоге пришли нефтяники и планируют это сделать. Понимаете, возможно, кто-то вообще из другой отрасли должен это реализовать, потому что, во-первых, все довольно неплохо закредитованы, и любые свободные средства всегда вкладывают в действующее производство.

Кто знает, вдруг «Сколково» или еще кто-то совсем из другой отрасли придет и скажет: «Я вижу, что вы здесь не можете договориться, так что скидывайтесь чисто символически, подтверждая тем самым, что планируете участвовать, не оставляя этот проект без сырья, а мы уже его запустим».

— Правильно понимаю, что для экспорта сейчас не хватает производства молока?

— Не совсем так, у нас экспорт хорошо идет. К примеру, в 2024—2025 годах у нас очень хорошо прошел экспорт молочной продукции из нашей страны в Алжир. Здесь входящий был параметр в том, что у всех заводов были необходимые объемы. Они могут их скопить, перекупить, создать большую партию. Группа заводов может совместно, вскладчину, подготовить партию в 10—20 тысяч тонн сухого молока и разово ее вывести.

В условиях действующего курса наше молоко, которое приходит на завод, все равно еще невыгодно как для производителя сырья, так и для переработчика.

— А почему заводы не загружены на полную?

— Потому что при запуске завода многие предполагали, что смогут сконцентрировать у себя большие объемы производимого молока в радиусе 500 км. Разово он заполняет мощности до 70— 80% переработки, а потом другие заводы тоже начинают активизироваться: «Давай-ка мы на 2 рубля больше дадим этим производителям». И получается, что постройка каждого завода до 500—1000 тонн в сутки приводит к тому, что у кого-то другого этот объем отбирается.

Еще раз говорю: здесь надо уже стараться мыслить масштабами строительства на 10 тысяч тонн и понимать, что остальные перерабатывающие мощности должны будут закрываться.

Мне коллега рассказывал историю про британский завод. Его построили где-то в 1958 году, и он перерабатывал 100 тонн в сутки. Потом его руководство поняло, что 100 тонн невыгодно перерабатывать, надо выходить на 300 тонн. Рядом с этим заводом на другом «квадрате» построили завод на 300 тонн. В 1970-х они поняли, что уже и 300 тонн неэффективно, надо перерабатывать 600. И вот они вот так «квадратом» ходят, каждый раз удваивая объемы производства. Последний раз, когда коллега приезжал на этот завод, у него, как говорится, челюсть отпала — там уже перерабатывали в районе 3 тысяч тонн. Это еще до локдауна было, и они уже говорили, что их завод скоро закроется, потому что акционеры приняли решение, что 3 тысячи тонн невыгодно перерабатывать, мы сейчас строим другой завод на 6 тысяч тонн. Вот такие дела.

— Как долго в России могут сохраняться низкие цены на сырое молоко?

— Внезапно люди на молоко не набросятся. Ретейл тоже внезапно не сделает цены на полке в два раза, потому что есть элементы платежеспособности. Даже если молоко в бутылке за 90 рублей внезапно сделать за 180 рублей за 800 грамм, а не за литр, не факт, что эта прибавочная стоимость уйдет заводу, а завод поделится ею с сырьевиками.

Здесь ключевая идея в том, что, минуя ретейл, должно снова произойти выгодное открытие экспорта. А это происходит, когда у нас курс другой.

— Какой курс будет выгоден для экспорта молочки?

— Где-то 92—100 рублей за $1 — это условие, при котором молочный завод не столько зарабатывает деньги на экспорте, сколько дает возможность себе и остальным заработать внутри страны. Здесь убирается та масса перепроизводства внутри молочных заводов, которые ты обратно в производство запускаешь постоянно, тем самым сокращая свою потребность в приобретении сырья.