«И все полетело…»: как писатели, поэты и драматурги запечатлели начало войны в своих дневниках

Поэтесса, прозаик Ольга Берггольц (на тот момент 31 год):

22.06.41

14 часов. ВОЙНА!

Драматург, сценарист, переводчик, редактор Андрей Макаенок (на тот момент 20 лет):

Сегодня началась война с Германией. «Цивилизованный» мир вступил в резню средневековья. В XX столетии! Вот захрипел репродуктор: «Внимание! Внимание! Говорит Москва. Говорит Москва». Замерли люди.

Война! Люди, как оглушенные, как парализованные, притихли, хотя репродуктор молчал уже. Сердце ощутило что-то новое, неизвестное. Зашевелились, зашумели. Началось! Прорвалось! Война с Германией не шутка. Темные слухи ползут как из подвалов и распространяются с быстротой неуловимой. И большинству из них верят с непривычки. Митинг. Выступления. Не красноречивые. Некоторые не умеют высказать того, что хотят. Но хотят. Серьезность войны понимают.

К вечеру все ждут сообщений с фронта. Каждый хрип репродуктора тянет к себе, как чудовищный магнит, сотни людей. Что? Как? Но ничего не известно. Тот, кто слишком смелым казался, пасует. Легкомысленные или закидывают шапками, или паникуют. Хладнокровные — хладнокровны.

Писатель, драматург, переводчик, педагог, наиболее известен как автор цикла книг «Волшебник Изумрудного города», Александр Волков (на тот момент 50 лет):

22. Грозный и решительный день! Германия напала на СССР без объявления войны... Мы ничего не подозревали часов до 11½; потом Боря сказал, что он слышал передачу из Германии (на англ[ийском] языке), в которой сообщалось, что Германия минировала Балтийское и Черное моря в ответ на то, что СССР собрал войска на западной границе. В воздухе сразу запахло порохом, и когда через несколько минут Галюська прибежала и сказала, что будет по радио выступать Молотов, то почти не осталось никаких сомнений о том, что происходит.

И вот в 12 час[ов] 15 мин[ут] 22 июня 1941 года прозвучали первые слова Вячеслава Михайловича: «Сегодня в 4 часа утра германские самолеты перелетели на советскую территорию...».

Проклятые фашисты! И во все время мира с ними я ничего не питал к ним, кроме ненависти...

Гитлер узнает судьбу Наполеона, но война будет жестока и ужасна...

Сейчас только что проводил Борю, который пошел являться на сборный пункт.

Так кончились мирные дни. Даже не хочется садиться и допечатывать пьесу, а все-таки надо. Жизнь должна идти своим чередом. <...>

Как бы то ни было —
Это будет последний
И решительный бой!

В какое тревожное и ответственное время мы живем…

Писатель-документалист, профессор, краевед Валентин Баранов (на тот момент 17 лет):

11.00. Только сейчас был на митинге. Неожиданная весть ошеломила всех. В ночь с 21 июня на 22-е германские войска неожиданно напали на нашу страну. Со стороны германской авиации подверглись бомбардировке Севастополь, Житомир и ряд других городов. На митинге многие плакали.

Писатель Анатолий Рыбин (на тот момент 25 лет):

<...> У меня на выходной был свой план — закончить уже начатый очерк о танкистах, заказанный редакцией газеты Киевского особого военного округа. Но разве можно было устоять перед завораживающей тишиной теплой июньской ночи? И я согласился:

— Ладно, махнем на рыбалку немедленно, сейчас же!

Собрались быстро, за каких-нибудь полчаса, и отправились вдоль берега, выбирая поудобнее местечко. При свете ручного фонарика нарыли червей, закинули удочки. Долго прислушивались: не расположилось ли где-нибудь поблизости командование. Но вокруг было тихо.

Перед рассветом начался клев. За час с небольшим наловили два котелка окуней. Уже готовились развести костер, чтобы начать варить уху, как вдруг до нашего слуха донесся тревожный зов армейской трубы из ближних лагерей, расположенных на противоположном берегу. Выбежав на холм, мы увидели густую пыль, поднятую машинами на всех ближних дорогах. В небе прерывисто выл незнакомый самолет. Он пролетел на большой высоте и быстро исчез из виду. Трижды ударила зенитка.

— Большие учения, похоже, начинаются, — предположил Михальский.

— Да нет, — усомнился я, — на учения всегда дивизия уходила более спокойно, а сейчас много непонятной суеты и этот странный самолет?..

Но тут с дальнего бугра сбежал старшина Иван Жигун, начальник нашей типографии, возбужденный, с раскрасневшимся от бега лицом.

— Война! — закричал он встревоженным голосом. — Дивизия готовится к выступлению! Редакцию тоже приказано привести в боевую готовность!

Побросав удочки и котелки, мы устремились в городок. Жену свою Лену застал я в слезах. Она еле выговаривала:

— Что же теперь будет? Как же теперь?

Больше всего нас тревожило ее положение. Она оставалась одна с малолетним сыном Олегом и ожидала рождения второго ребенка. Я, как мог, начал успокаивать ее, старался убедить, что у нас с Германией заключен договор о ненападении, что тут, вероятно, какая-нибудь провокация или ошибка.

— Хорошо бы, если так, — отвечала жена, вытирая слезы. — Хорошо бы...

Я побежал в редакцию. У старинного белого особняка, где находился штаб корпуса, стоял генерал-майор Рокоссовский и объяснял штабным офицерам:

— Это война, товарищи, самая настоящая. Никаких ясных указаний от высшего командования пока нет. Однако нам надо быть готовыми ко всему самому трудному. Будем действовать на своем направлении. И главное — связь с соседями, учтите! Налаживайте связь любыми способами и не теряйте. <...>

***
Сейчас у штаба корпуса я присматриваюсь к тому, что происходит вокруг, стараюсь понять действия самого комкора. И мне удается узнать, что в четыре часа утра, когда мы блаженствовали на рыбалке, Рокоссовского поднял с постели дежурный офицер и вручил телефонограмму с приказом немедленно вскрыть особый секретный оперативный пакет, хранившийся в сейфе. Но приказ был подписан только заместителем начальника оперативного отдела штаба армии, тогда как вскрывать пакет полагалось лишь по распоряжению Председателя Совета Народных Комиссаров или Наркома обороны.

Однако всю ответственность комкор взял на себя и без малейших признаков замешательства приказал пакет вскрыть. В нем частям корпуса предписывалось немедленно выступить навстречу врагу в направлении Ровно — Луцк — Ковель. Но предписание это адресовалось полностью сформированному и обученному корпусу, тогда как некоторые части его были еще без вооружения и личного состава. Не хватало автомашин, танков, боеприпасов.

В этом критическом положении Рокоссовский без малейших колебаний принял новое решение. Под свою личную ответственность он вскрыл интендантские склады, находящиеся в распоряжении высших военных властей. И те, кто был при этом, видели, с какой расчетливостью и уверенно действовал наш комкор, давая указания и распоряжения. А тем, кто в чем-то сомневался, он говорил, не повышая тона: «Приказ есть приказ, товарищи. Его надо выполнять, а разбираться после войны будем». <...>

Драматург Дмитрий Щеглов (на тот момент 43 года):

В это спокойное воскресное утро 22 июня все в доме проснулись, как всегда, очень рано. Воздух хранил еще свежесть ночи, и в раскрытые окна струилась прохлада.

Только вчера я вернулся из Петрозаводска с премьеры моей новой пьесы «Сокровище Сампо». В купе вагона ехали два офицера: полковник и юркий майор — и их знакомая — быстроглазая женщина, к каждой фразе прибавлявшая «точно». Они многозначительно говорили о переброске гитлеровских войск в Финляндию и о том, что это нам не сулит ничего хорошего.

— Навряд ли во время войны с Великобританией и Францией Германия осмелится напасть на Советский Союз, — возражал я.

Они уклончиво, но, не скрывая тревоги, указывали: такие передвижения войск не могут быть только одной демонстрацией. Говорили командиры серьезно и убежденно, и, может быть, именно поэтому разговор их оставил во мне чувство беспокойства за завтрашний день.

К десяти часам жена ушла в свой театр, и в наших маленьких комнатах наступила полная тишина. Часа через два раздался телефонный звонок, и в трубке зазвучал ее взволнованный голос:

— Ты уже знаешь?
— Что именно?
— Германия начала сегодня войну!
— Войну? С кем войну?
— Да с нами!

Несколько секунд мы оба молчали, а затем жена строго сказала:

— Мне очень некогда. Вызывают в райком партии.

В трубке щелкнуло. Я продолжаю сидеть, мысленно говоря себе: спокойно, возможно, это всего лишь предположение.

Стук висячих часов делает комнату уютной, тихой, и невозможно представить, что где-то идут бои. Не может быть! Но вот объявили по радио: в двенадцать будет сообщение правительства. Значит — правда! Назойливо, мерно звучит метроном. У репродуктора нас только двое: я и дочь. Мы оба напряженно ждем. И вот, наконец, слышим: сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну...

Дочка спрашивает:

— Что мне делать?
— Продолжай пока то же самое, что делала каждый день.

Прозаик, сценарист, драматург, публицист, военкор на ВОВ Аркадий Первенцев (на тот момент 36 лет):

22 июня 1941 г. Переделкино

Сегодня в 10 часов утра я лежал, страдая от ишиаса, на кровати. Верочка у окна читала Арсеньева «В горах Сихотэ-Алиня». Во двор дачи один за одним прошли Нина Кирилловна, бухгалтер Дома творчества, Юрий Либединский и его жена. Через несколько минут к нам без стука врывается Павел Филиппович Нилин в голубом халате и с серым лицом.

— Мы воюем с Германией. Была речь по радио Молотова...

Он побежал вниз, где уже находились Либединский и другие.

— Немцы бомбили Киев, Каунас, Житомир, Севастополь и другие города...

Стало холодно и страшно. Ясно подошла война.

Тревога была написана на всех лицах. Все было неожиданно и стремительно страшно. Началось! Великое испытание кровью. <...>

Верочка была бледна и расстроена. Я видел в уголках глаз ее слезы. Война! Война с противником, победно прошедшим всю Европу. Молотов говорил о Наполеоне. Аналогия с Наполеоном. Но тогда, кроме Отечественной войны, мы вели отступление до Москвы.

Прибежал Шмулевич (директор Дома творчества, — прим. ред.). Он был расстроен. Мы решили ехать в Москву. Впервые слушали передачу речи т. Молотова. Это документ начала великого испытания Родины. «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

В 4 часа пришел Николай Иванович (шофер писателя, — прим. ред.). Он быстро наладил машину. Подъехали к Дому творчества. Алеша Овчинников уложил матрацы и вещи в эмочку, собирается увозить семью в Москву. Почему? Готовится к призыву. Вышел Оськин (директор Литфонда, — прим. ред.). Он едет с нами. С нами едет [Константин] Паустовский. Он слышал речь Гитлера: «...большевики не выполнили пакт, не возвратили Германии пять линкоров, которые строились на их верфях... я уничтожу это жидовско-коммунистическое государство».

Уже стоят зенитки. Ничего не напоминает войны. Прохладный день, облачка на голубом прохладном небе, твердое чистое шоссе. Мы летим быстро. Вот и Москва. На улицах у магазинов мы видим первые очереди. В остальном — все по-прежнему. <...>

Позвонил театр. Бояджиев (режиссер Центрального театра Красной Армии, — прим. ред.). Мы приедем к вам. Жду. Приехали. Верочка не может уже купить сахар. Мы остались без сахара и с 10 рублями в кармане. Но это все мелочи и пустяки. <...> Звонил Кандыбин (комиссар комбрига Гражданской войны Ивана Кочубея, — прим. ред.). «Ну, вот и началось, Аркадий». — «Приезжай». — «Не могу, дежурю». Поговорили, покичились оба своим боевым хладнокровием. <...>.

Решили заехать к Маяковским, поддержать дух. Мы застали их всех дома. Оля занавешивала окна. Все расстроены. Даже вечно сильная духом Оля. У тетечки красные глаза и полосы на щеках. Я поцеловал ее, почувствовал ее горячие губы. «Пришло время погибать», — сказала она. Я утешил ее, но мало помогло. Люда бодрится, но тоже ей нелегко. Попили чайку, заняли у Оли 100 рублей, уехали сдавать телеграмму в Киев <...>.

На улицах уже появились люди в противогазах. Дворники надели тоже противогазы и чистые фартуки. У бензоколонки заряжают бензином санитарные легковые машины. Милиционеры с противогазами. <...>

Ехали в Переделкино, когда уже блек день. Надо было засветло добраться до дачи. Шли красноармейцы, молча, с касками на походных ранцах, с привинченными штыками. Верочка заплакала. Ребята шли молодые, белозубые.

По Можайке везут укрытые чехлами зенитные четверные пулеметы. На грузовиках-трехосках — ящики с патронами. На ящиках — свежие клейма. Везде много праздного народа. Весело. Много пьяных. Это уже возмутительно.

Дома завесили окна. Шмулевич пришел с женой и ребенком. Он выпил. Ему, видно, тяжело. Жадно узнает новости. Новостей мало, но все ждут и впитывают все, как губки. Попили чайку. Уверения в нашей победе. Я не сомневаюсь, что должен победить наш великий народ. Что наш народ должен победить. Хотя все знают, что это достигнется большой кровью. <...>.

Народ сплачивается для борьбы. Мы вступили в страшную, отчаянную войну, в войну, которой не знал мир за все время своего существования. <...>.

Ночь. Слышно, как по шоссе с рокотом, как от прибоя, ползут, ползут и ползут танки…

Писатель и поэт, первый русский лауреат Нобелевской премии по литературе (1933) Иван Бунин (на тот момент 70 лет):

2 часа дня. С новой страницы пишу продолжение этого дня — великое событие — Германия нынче утром объявила войну России — и финны, и румыны уже «вторглись» в «пределы» ее.

После завтрака (голый суп из протертого гороха и салат) лег продолжать читать письма Флобера (письмо из Рима к матери от 8 апр. 1851 г.), как вдруг крик Зурова: «И. А., Герм. объявила войну России!» Думал, шутит, но то же закричал снизу и Бахр. Побежал в столовую к радио — да! Взволнованы мы ужасно. <...>

Тихий, мутный день, вся долина в беловатом легком тумане.

Да, теперь действительно так: или пан, или пропал.

Литературовед, литературный критик, поэт, библиофил, собравший большую коллекцию русской поэзии первой половины XX века, Анатолий Тарасенко (на тот момент 32 года):

Утро. Воскресенье. Встал поздно. Звонок телефона... Говорит Матусовский.

— Толя, война...
— С кем? — это последний остаток надежды.
— С Германией; только что была речь Молотова.

Я быстро одеваюсь, бегу в ССП, в партком. Маша прибегает вслед. В Союзе только завхоз. Звоним Хвалебновой, Жарову... Решено собирать митинг в 3 часа дня. Все садятся за телефоны, созывают людей. Все нервно, взвинчено. Горячий митинг. Речи Вишневского, Кумача, Вилли Бределя... Читается моя резолюция. Следующие дни — «Знамя», НКФ.

Едем с Всеволодом в НКО, в НКФ, говорим о мобилизации писателей. Эдель составляет списки. Я на Балтику... <...>

Поэт, прозаик, журналист, собиратель материалов об Анне Ахматовой и Николае Гумилеве Павел Лукницкий (на тот момент 40 лет):

Ночь на 23 июня. До сих пор мне было совершенно неважно, что окна квартиры обращены на запад, до сих пор не приходилось и думать о том, куда именно обращены окна.

Но нынче ночью завыли сирены, зачастили, надрывая душу, гудки паровозов и пароходов, отрезая эту белую ночь от всех прошлых ночей, когда нам спалось бестревожно. И хотя все звуки тревоги скоро замолкли и ночь была до краев налита тишиной, иная эпоха, в которую мы вступили, сказывалась уже и в том, что из своего окна смотришь не во двор, не на корпус противоположного дома, а сквозь него гораздо дальше — на Запад. <...>.

В строгой, через силу спокойной тишине слух старался уловить только легкое комариное звучание — где-то безмерно далеко. И воображение переносило меня от разрушенной Герники к изуродованным кварталам Ковентри и к тому, что случилось меньше суток назад в Минске, в Одессе, в Киеве… Я пытался представить себе: как это бывает? Вот так: сначала легкое комариное жужжание в тихом, спокойном воздухе, потом звук нарастает, близится, потом одуряющий гул — и сразу свист, грохот, дым, пламя, и для многих это — последнее, оборванное болью и тьмой впечатление. <...>.

О себе ли я думаю? Меньше всего о себе, о законченном мною романе (он, конечно, уже не будет печататься в журнале с июльского номера). Я думаю о заводах, которые остановятся, чтоб потом повернуть свои станки на войну; о полях, на которых не будут сжаты рожь и пшеница; о гигантских стройках — они замрут на том кирпиче, что был положен вчера; о мирном, творческом труде миллионов людей — он сегодня оборван; о горе, которое сожмет миллионы сердец, но будет преодолено нашим мужественным народом… <...>.

О чем только не передумаешь, чего не вспомнишь в такую ночь!

Пока есть время думать. Может быть, через пять минут я уже буду бегать по этому двору, тушить огромный пожар, вытаскивать раненых из-под обломков?

А ведь многие уже кончили сегодня войну! Уже мертвы, уже совершили свой подвиг!.. <...>.

На гигантских стройках после войны будут выложены те кирпичи, которые не были выложены сегодня. Труд каждого человека, не завершенный сегодня, понадобится народу и будет завершен им после войны. Мой роман будет издан после войны. А самое главное: то время — после войны — для нас наступит! Гитлер, напав на Советский Союз, совершил не только величайшее преступление, но и величайшую глупость, ошибку, которая падет карою на его голову и на отравленный фашизмом народ Германии.

Многие пробовали, да не получалось.

Ибо нас победить нельзя!

Поэтесса, переводчица, мемуаристка Варвара Малахиева-Мирович (на тот момент 72 года):

Ночь. Недаром этой ночью — и прошлой — мне снились налеты аэропланов, канонады и другие ужасы сражения. И, когда я проснулась, этот гул для меня продолжился. И я думала: по какому-то для науки непонятному проводу я соединена с Лондоном, как соединена была одно время с Испанией и раньше с Августовскими лесами.

А в два часа сегодня в мирный, разгулявшийся после утреннего ненастья, солнечный день пришло к нам известие, что ночью немцы бомбардировали Киев, Севастополь, Ковно, Житомир, Одессу. Ночью был реальный сон. А это известие весь день кажется сновидением, ворвавшимся в дачный быт, как если бы пролетел над лесом семиглавый дракон или ступа с Бабой-ягой.

Перед обедом я пошла в контору за письмами. А когда возвращалась, увидала Галочку и Нину (мать ее) на террасе с необычными лицами (тут и началось все, похожее на сон). На маленьком румяном лице Нины можно было прочесть: «У нас сенсационная и трагическая новость». Хрупкое, ледяное, как почти всегда (в сторону матери), лицо Галочки говорило: «Я презираю сенсации и уже по одному тому, что ты им поверила, не стану верить». Но чувствовалось, что и она чем-то встревожена.

— Ты ничего не слышала в конторе? — спросила Нина, наморщив брови. И, прежде чем я ответила «ничего», выпалила: — Бомбардируют Киев, Севастополь, Ковно, Житомир.

И через несколько минут это подтвердил сторож Егор Павлович с миной диогеновского стоицизма.

— Бомбардировка так бомбардировка. Ну что ж? Я сам был на фронте. Ничего особенного. Другие говорят «страсти», и правда, что страсти. А по-моему — ничего. Кому суждено — скапустится. Кому ногу-руку оторвет, проживет и калекой. А кто и жив-здоров вернется, как я, например. Правда, у меня контузия, оглох, и ревматизм добыл — ноги и теперь к погоде ломит — памятка, значит, от окопов осталась. Только, по-моему, это все напрасно: бабы ревут в Аносине, в Жевневе… Чего реветь — не ее муж первый, не он последний на войну идет. Значит, так положено. (Раскосое лицо, с курносым сократо-верленовским большелобым профилем. Сам крохотного роста, коротконожка.)

Поэт Алексей Крайский (на тот момент 50 лет):

Тетрадь первая. Сегодня первое летнее воскресенье. Солнце светит с утра. Светло и тепло. После долгих холодов в природе все кажется обворожительным — и солнце, и зелень, и легкие белые облачка на глубоком небе... Но «равнодушная природа» — действительно равнодушна: мы воюем. С Германией. С Гитлером.

Чего он хотел от нас, что мы требовали — будет известно потом. Многое, очень многое непонятно. Если Англия будет продолжать войну, — Гитлер с ума сошел, чтобы вооружить нас против себя. Вот если они там договорились или договорятся...

Да! Мир горит весь! «Запущенный волчок» воспламенился.

Писатель, журналист Владимир Чивилихин (на тот момент 13 лет):

Узнал, что фашисты перешли границу (западную) и бомбили Киев, Житомир, Винницу, Каунас и др. Я думаю, что Германия зря сунулась... Всю ночь разносил повестки.

Писатель, автор произведений о природе, охотничьих рассказов, произведений для детей разного возраста Михаил Пришвин (на тот момент 68 лет):

<...> Война (4 утра 22-го июня).

Ефимов, механик, сын хозяйки нашей в Глухове, сегодня около двух дня вылез из клети и сказал:

— Знаете или не знаете? —и увидев, что не знаю: — Сегодня в 4 утра фашистская Германия... и пр.

И все полетело...

Первое было, это пришло ясное сознание войны как суда народа: дано было почти четверть века готовиться к войне, и вот сейчас окажется, как мы готовились.

Еще подумалось о причинах, что, вероятно, Гессе договорился с англичанами, и они согласились мириться за счет России, если немцы сумеют свергнуть коммунизм.

Еще думалось, что немцам будет не так легко. Одним словом, через несколько дней все будет видно: если наступление немцев будет задержано, то едва ли у них что выйдет, если же... Ничего не скажешь, суд скажет, все мудрые стали глупенькими перед этим судом.

Мои женщины при своем «вегетативном неврозе» не только не испугались событий, но Ляле как будто только этого и не хватало:

— Ты увидишь, — сказала она, — какая будет твоя Калерия-Валерия.

Вечер пришел солнечный, мы с Лялей гуляли вдоль колосящейся ржи, и она меня убеждала в это время внимательней быть в отношениях, копить свое лучшее, теснее сходиться друг с другом. От этого мало-помалу мне стало приходить сознание, что, может быть, мы стоим у порога такой радости, какой я не мог даже предчувствовать.

Не забыть, что в ночь накануне войны Ляля видела сон и рассказала его мне. Видела она на небе бриллиантовый крест и Пресвятую Богородицу, и все в том значении, что наступил конец чему-то и открывается завеса в иной мир.

Я вспомнил, что у Лескова его «Очарованный странник» кончает пророчеством войны, что человек, живущий сердцем, и непременно должен стать пророком. И так я увидел ясно в Ляле своей очарованного странника.

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».