Первый русский вампир: как «Упырь» Алексея Толстого открыл русскую готику

Фото: Реальное время

Упыри и страх неизвестного

Повесть Алексея Толстого «Упырь» сразу заметили критики. Виссарион Белинский назвал автора человеком с «решительным дарованием» и писал, что книга «может насытить прелестью ужасного всякое молодое воображение». Критик отметил «силу фантазии», «мастерское изложение» и «прекрасный язык» автора, хотя и счел фантастику Толстого скорее внешней, чем философской. Почти через полвека мыслитель Владимир Соловьев увидел в тексте уже другое качество. В предисловии к повести, переизданной в 1890 году, он назвал произведение «удивительно сложным фантастическим узором на канве обыкновенной реальности» и обратил внимание на то, как Толстой вписал сверхъестественное в светскую жизнь.

Сам сюжет начинается почти буднично: на балу Руневский знакомится с седым молодым человеком Рыбаренко. Тот спокойно сообщает, что среди гостей ходят упыри, и советует прислушиваться к «прищелкиванию языком» — так нечисть якобы выдает себя.

Русская готика к тому моменту уже существовала, но развивалась иначе, чем английская. Английский готический роман выстраивал действие вокруг замков, монастырей, подземелий и приятного, эстетизированного ощущения ужаса. Русские писатели быстро перенесли этот страх в знакомую среду: в помещичьи дома, малороссийские деревни, петербургские квартиры и светские салоны. Главная особенность жанра — постоянное колебание между реальностью и сверхъестественным. Герой сталкивается с призраками или мертвецами и не понимает, существуют ли они на самом деле или рождаются в его воображении.

В русской готической традиции сюжет чаще всего строился вокруг философского, символического и психологического конфликта. В текстах постоянно появлялись слова «страшно», «смерть», «ужас», «бледный», а сверхъестественное возникало через соединение реального и ирреального мира, мотивы сна, проклятия рода и фольклорные образы.

Русская готика выросла из романтизма и соединила европейскую мистику с местным фольклором. Николай Карамзин еще в 1794 году выпустил «Остров Борнгольм» — повесть с мрачным островом, тайной и замком, где герой слышал «историю страшную». Потом Антоний Погорельский написал «Лафертовскую маковницу» (1825), Орест Сомов перенес нечисть в малороссийские предания, а Александр Пушкин в «Уединенном домике на Васильевском» (1829) и «Пиковой даме» (1834) показал, как мистическое входит в повседневность. Толстой встроил «Упыря» именно в эту традицию. Он отказался от средневековых замков, но сохранил принцип готики — тревогу перед сверхъестественным, которое внезапно возникает среди обычной жизни.

Между балом и кошмаром

На балу седой незнакомец указывает Руневскому на «беспокойных покойников», которые «притворяются живыми, чтобы продолжить свою давнишнюю профессию — сосать кровь из молодых людей и девиц». Алексей Толстой одним из первых переносит вампирский сюжет в русскую дворянскую среду и соединяет салонный разговор с народным страхом перед «заложным покойником».

Русский упырь отличается от западного вампира прежде всего происхождением. Славянское поверье связывает упыря не с романтическим соблазнителем, а с мертвецом, который встает по ночам из могилы, возвращается в дома живых и пьет кровь спящих. Толстой сохраняет эту связь с фольклором. Его персонажи обсуждают условные знаки упырей, замечают странное «щелканье» языками и пытаются распознать мертвеца среди знакомых лиц.

Писатель не показывает чудовище прямо и до конца не подтверждает его существование. Повесть строится как «матрешка», где одна история вложена в другую, а рассказ Рыбаренко смешивается с впечатлениями Руневского. Это роднит текст с классической готикой, где рассказ в рассказе создает ощущение зыбкости и недоверия к происходящему. Читатель все время колеблется между несколькими объяснениями. Одни герои верят в нечистую силу, другие считают происходящее следствием безумия, а Руневский остается между этими версиями.

Особенно сильно в «Упыре» показан страх своего среди чужих. Упыри здесь не живут отдельно от людей и не выглядят чудовищами. Они приходят на бал, разговаривают, улыбаются и легко растворяются среди гостей. В народных поверьях упыри тоже сохраняют человеческий облик и легко проникают в дома людей. Толстой переносит этот страх в светский салон, который превращается в готическое пространство, хотя внешне остается обычной гостиной.

Толстой делает еще один важный шаг для русской готики — переносит источник ужаса внутрь человеческого восприятия. Автор показывает, как страх меняет взгляд героя на людей и события. Руневский постоянно сомневается, а читатель вместе с ним пытается понять, где проходит граница между болезненным наваждением и сверхъестественным.

Европейские тени

Толстой хорошо знал английскую и немецкую прозу и явно учитывал успех повести Джона Уильяма Полидори «Вампир» (1819), которую издали в русском переводе в Москве еще в 1828 году. Полидори первым превратил вампира в героя светского общества. Его лорд Рутвен появляется среди аристократов и скрывает чудовищную природу за безупречными манерами. Полидори задал модель аристократического вампира, которая позже повлияла и на Толстого, и на Гоголя, и на Дюма, и на весь жанр вампирской прозы.

За английской готикой в «Упыре» сразу проступает немецкая романтическая традиция. Толстой с детства находился под влиянием своего дяди Антония Погорельского, поклонника Эрнста Теодора Амадея Гофмана, и рано познакомился с немецкой литературой. Алексей Константинович свободно владел немецким языком и переводил Гете и Гейне. Исследователи не раз связывали «Упыря» с гофмановскими «Эликсирами дьявола» (1815), «Вампиризмом» (1821) и «Приключениями в новогоднюю ночь» (1815).

Алексей Толстой перенял у немецкого романтика сам принцип двоемирия. Его герои живут в обычной Москве, но постоянно сталкиваются с намеками на другой мир: с ожившими портретами, странными снами, человеком в черном домино, каббалистическими знаками и рассказами о вурдалаках. Даже предметы быта начинают вести себя как живые существа:

Меня окружила толпа фарфоровых кукол, фаянсовых мандаринов и глиняных китаек.

Писатель при этом не дает читателю окончательного ответа, существует ли нечистая сила на самом деле. Эта неопределенность стала одной из главных черт романтической фантастики. Литературовед Исаак Ямпольский писал, что Толстой строил свои повести на столкновении «реального и сверхъестественного» и специально оставлял ощущение недосказанности.

Руневский постоянно колеблется между разумным объяснением и страхом перед мистикой. В один момент он считает Рыбаренко сумасшедшим. Но потом герой видит странные совпадения, шрамы, призраков и повторяющиеся детали, которые уже трудно списать на бред. Толстой почти всегда прячет мистику под видом сна, слуха, галлюцинации или семейной легенды. Даже финал оставляет вопрос открытым. Даша получает загадочный след на шее, но автор так и не подтверждает прямо, что она стала жертвой вампира.

Кроме литературных произведений, в основу повести легли и личные впечатления Толстого от Италии, где он побывал в 1838 году. Итальянские главы повести наполнены конкретными деталями: вилла дон Пьетро, древний храм Гекаты, подземные ходы и фреска с девушкой, которая будто оживает на стене. В Италии герои впервые сталкиваются с пространством, где граница между реальностью и легендой почти исчезает. Алексей Константинович соединяет здесь европейскую демонологию, античные мифы и личные дорожные впечатления, а «Упырь» вполне органично вписывается в европейскую романтическую традицию XIX века.

От Руневского до поп-культуры

Седой незнакомец на балу у Толстого появился почти за десять лет до публикации «Дракулы» Брэма Стокера и задал русской мистике иной тон. Толстой размыл границу между реальностью и наваждением, соединил любовь, страх и смерть, ввел мотив двоемирия и «живого мертвеца». Эта линия потом прошла через весь русский хоррор. Толстой одним из первых перенес готику в российскую повседневность и показал вампира не экзотическим существом из старого замка, а частью высшего общества Петербурга. Его герои не понимают, где заканчивается мистика и начинается безумие.

Такой психологический подход позже использовали писатели Серебряного века и авторы советской мистической прозы. Леонид Андреев, Алексей Ремизов и Александр Блок в своих произведениях тоже совмещали бытовую реальность с иррациональным вторжением. Даже в советской литературе, где открытая мистика оставалась нежелательной, эта традиция продолжала жить через гротеск, тревожную сатиру и сюжеты о скрытом зле внутри привычного мира.

Современный русский хоррор унаследовал у Толстого еще одну важную вещь: образ интеллигентного и почти незаметного чудовища, которое действует не силой, а проникновением в человеческую среду.

Кино быстро заметило этот потенциал. «Упыря» экранизировали дважды: в Польше в 1967 году и в СССР в 1991-м под названием «Пьющие кровь». В фильме Евгения Татарского седой незнакомец повторяет ключевую реплику повести: «Мне странно, что на сегодняшнем бале я вижу упырей!» Картина сохранила главное — ощущение тревоги внутри знакомого пространства. Съемки проходили на «Ленфильме», часть сцен сняли в Италии, а французская актриса Марина Влади согласилась работать почти без гонорара ради сотрудничества с режиссером.

Интерес к «Упырю» легко объяснить и сегодня. Современная культура снова и снова возвращается к вампирам: от романа Энн Райс «Интервью с вампиром» (1976) и цикла Стефани Майер «Сумерки» (2005) до аниме, видеоигр и сериалов. Вампир перестал быть только чудовищем. Он превратился в метафору власти, зависимости, паразитизма и скрытого желания жить чужой энергией. На этом фоне «Упырь» выглядит как русский ответ Дракуле до Дракулы.

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».