«Собачье сердце»: история публикации опасной сатиры Михаила Булгакова

Фото: кадр из фильма "Собачье сердце"

Новый «герой» НЭПа

Булгаков писал не отвлеченную фантастику, а почти документальный текст о Москве середины 1920-х. В январе — марте 1925 года он внимательно фиксировал новую советскую реальность: коммунальные квартиры, домкомы, жилищные конфликты, очереди, бюрократию и язык улицы. В повести легко угадывались детали повседневной жизни эпохи НЭПа. Литературовед Елена Тюрина отмечала:

Булгаков сознательно насыщает повесть деталями, по которым можно довольно точно восстановить экономическую реальность 1920-х годов.

Писатель указывал цены на продукты и водку, стоимость операций профессора Преображенского, зарплаты и даже цену ошейника из магазина «Мюр и Мерилиз». Москва в «Собачьем сердце» жила узнаваемой жизнью. Председатель домкома Швондер требовал «уплотнить» квартиру профессора, Шариков устраивался в службу отлова бездомных животных, а сам Преображенский принимал богатых клиентов и проводил операции по омоложению. Читатели 1920-х сразу узнавали эти типажи.

Писатель высмеивал не отдельных чиновников, а саму идею создания «нового человека». Пес Шарик после операции быстро превратился в Полиграфа Полиграфовича Шарикова — агрессивного, грубого и уверенного в собственной правоте персонажа, который легко входил в советскую систему. Исследователи позже назовут его аллегорией люмпен-пролетариата, неожиданно получившего власть и социальные права. Для советской критики такая сатира выглядела особенно болезненно.

В ранних булгаковских повестях интеллигенция обычно проигрывала, но здесь профессор Преображенский сохранил свою квартиру, продолжил оперировать и жил почти так же, как до революции. «Именно эта логика оказалась для власти неприемлемой», — объяснила Тюрина. Булгаков фактически показывал, что эксперимент по переделке общества дает не нового человека, а Шарикова — героя, который быстро осваивает язык доносов, угроз и административной силы.

Первые чтения и ОГПУ

Весной 1925 года Булгаков еще верил, что «Собачье сердце» сможет пройти цензуру. Он быстро закончил повесть и почти сразу начал читать ее в московских литературных кружках. В феврале редакция альманаха «Недра» пригласила писателя на закрытое чтение у Николая Ангарского. Исследовательница творчества писателя Мариэтта Чудакова в книге «Жизнеописания Михаила Булгакова» пишет, что редактор торопил автора и через несколько дней после встречи писал:

Торопитесь, спешите изо всех сил предоставить нам Вашу повесть «Собачье сердце». <…> Если не хотите сгубить до осени произведение — торопитесь, торопитесь.

Уже 7 марта Булгаков читал первую часть повести на «Никитинском субботнике» в Газетном переулке. На встрече собрались писатели, актеры и художники от Корнея Чуковского и Бориса Пильняка до Василия Качалова и Ивана Москвина. Через две недели автор прочитал вторую часть. Слушатели сразу уловили политический нерв текста. Критик Михаил Шнейдер сказал: «Это первое литературное произведение, которое осмеливается быть самим собой». Викентий Вересаев назвал повесть «чудесной вещью», а Юрий Потехин заметил: «Присутствие Шарикова в быту многие ощутят».

Но среди слушателей сидели не только литераторы. На чтения пришел агент ОГПУ, и уже после первых встреч Булгаков попал под наблюдение. Сотрудник спецслужб подробно пересказал в донесении самые опасные, по его мнению, места повести: разговор о «разрухе в головах», спор о семи комнатах профессора Преображенского и реплику «не читайте до обеда советских газет». Агент внимательно зафиксировал реакцию аудитории, включая «злорадный смех» слушателей. Сам текст он оценил так:

Вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах.

Дальше сотрудник ОГПУ сделал вывод, который фактически определил судьбу повести: «Такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта».

После этих донесений спор вокруг повести быстро вышел за пределы Главлита. Николай Ангарский еще пытался спасти публикацию и даже хотел передать рукопись Льву Каменеву через Боржоми, где тот отдыхал весной 1925 года. Но именно тогда прозвучала формулировка, которая стала для «Собачьего сердца» официальным приговором. Каменев заявил:

Это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя.

Для советской цензуры слово «памфлет» означало уже не литературный жанр, а прямое политическое высказывание. Власть увидела опасность не в фантастическом сюжете и не в гротеске. Булгаков слишком точно воспроизводил советскую реальность середины 1920-х. Уже летом 1925 года стало ясно: официальная советская печать для «Собачьего сердца» закрылась на десятилетия.

Обыск 1926 года: как ОГПУ изъяло рукопись

Утром 7 мая 1926 года в квартиру Михаила Булгакова пришли сотрудники ОГПУ. Они действовали по ордеру №2287 и сразу начали обыскивать комнаты, мебель и проверять бумаги писателя. Мариэтта Чудакова записала воспоминания того дня Любови Белозерской: следователь Славкин с помощником переворачивали кресла и прокалывали их длинной спицей в поисках спрятанных документов. В какой-то момент Булгаков не выдержал и пошутил:

Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю.

После этой реплики хозяева квартиры рассмеялись, Белозерская позже назвала этот смех нервным. Сотрудники ОГПУ забрали не только рукопись «Собачьего сердца», но и две машинописные копии повести, а вместе с ними личный дневник писателя в трех тетрадях. Через полтора месяца Булгаков отправил письмо председателю Совнаркома и попросил вернуть бумаги. В обращении он писал:

Убедительно прошу о возвращении мне их.
(Из книги Мариэтты Чудаковой «Жизнеописания Михаила Булгакова»)

Литературовед Елена Тюрина рассказывала, что после конфискации Булгакова вызвали на допрос, где он прямо признал: повесть «вышла значительно более злостной, чем он сам предполагал». Там же писатель объяснил, что плохо знает рабочую среду и не любит писать о деревне. Для государства этого оказалось достаточно, чтобы воспринимать сатирическую повесть как политическую угрозу. Даже после изъятия текста тема «Собачьего сердца» продолжала всплывать в интеллектуальной среде. В 1933 году физиолог Сергей Брюхоненко, который проводил эксперименты с оживлением собачьей головы, захотел познакомиться с Булгаковым.

Писатель несколько лет пытался вернуть рукопись через знакомых и литературные связи. Здесь ему помог Максим Горький — самый влиятельный советский писатель конца 1920-х. Именно после его вмешательства ОГПУ через три с лишним года вернуло автору изъятые материалы. Но даже влияние Горького не помогло провести «Собачье сердце» через цензуру. А после обыска и конфискации шансов на официальную публикацию практически не осталось. Повесть ушла «в стол» почти на шестьдесят лет.

Особо опасная книга

Трудно найти в русской литературе 1920-х героя, который раздражал власть сильнее Шарикова. Булгаков вывел на страницы бывшего бездомного пса, а потом наделил его повадками уголовника Клима Чугункина, речью уличного хама и готовыми революционными лозунгами. Шариков быстро освоил язык новой эпохи: требовал «площадь», ссылался на права трудящихся, грозил судом профессору и повторял фразы Швондера вперемежку с блатным жаргоном.

Герой воплотил тип «нового человека», которого революция выдвинула из маргинальной среды прямо во власть. Исследователь Игорь Сухих отмечал, что развитие героя движется «от неприятного к омерзительному». Елена Тюрина при этом подчеркивала, что Булгаков показал не конкретных политиков, а столкновение двух миров — интеллигентов и революционных выдвиженцев — через быт, речь и повседневные привычки.

Не меньше подозрений вызвал и профессор Преображенский. Булгаков поселил его в семикомнатной квартире на Пречистенке, дал ему домработницу, кухарку, ассистента и частную практику. Современники сразу узнали в герое черты дяди писателя, врача Николая Покровского. Первая жена Булгакова, Татьяна Лаппа, вспоминала:

Я как начала читать — сразу догадалась, что это он. Такой же сердитый, напевал всегда что-то, ноздри раздувались, усы такие же пышные были.

Даже квартира Преображенского почти повторяла квартиру Покровских на Пречистенке: тот же адрес и те же семь комнат. Профессор открыто спорил с домкомом, высмеивал советскую бюрократию и говорил: «Да, я не люблю пролетариата». Он советовал не читать советских газет перед обедом и объяснял разруху не войной, а человеческими поступками.

За конфликтом Шарикова и Преображенского цензура увидела гораздо более опасный сюжет — конфликт между новой советской администрацией и старой культурной элитой. Булгаков сделал профессора человеком дореволюционной школы, который ценил образование, профессионализм и личное достоинство. Шариков же получил документы, должность и власть почти мгновенно, хотя не умел ни работать, ни отвечать за свои поступки. Алексей Варламов в биографии «Михаил Булгаков» приводит слова литературоведа Сергея Боровикова:

Филиппики проф. Преображенского — это кредо самого Булгакова.

«Теперь — можно»

Рукопись «Собачьего сердца» пережила автора и почти сорок лет жила полуподпольной жизнью. В СССР повесть расходилась в самиздате, читатели перепечатывали ее вручную и передавали друг другу машинописные копии. В 1967 году одна из таких копий ушла на Запад без ведома Елены Булгаковой. Мариэтта Чудакова отмечала, что текст переписали «без ее [вдовы] ведома и вопреки ее воле» и к тому же испортили ошибками и неточностями. В 1968 году повесть напечатали сразу два эмигрантских издания: журнал «Грани» во Франкфурте и журнал Алека Флегона «Студент» в Лондоне. Исследователи позже спорили, какое издание вышло первым. Но оба журнала сделали главное: впервые вывели запрещенный булгаковский текст к широкому читателю за пределами СССР.

На Западе повесть сразу начали читать не только как сатиру на советскую действительность, но и как роман о границах науки и опасности социальных экспериментов. К примеру, английский переводчик Майкл Гленни видел в истории Шарикова притчу о революции, где профессор Преображенский пытался насильственно «переделать» человека и общество.

И только летом 1987 года повесть, которую больше шестидесяти лет держали под запретом, наконец вышла в советской печати. Журнал «Знамя» опубликовал «Собачье сердце» в июньском номере, а текст к публикации подготовила литературовед Мариэтта Чудакова. Перестройка и политика гласности резко изменили культурный климат. Редакции начали возвращать читателю книги, которые раньше Главлит считал политически опасными. В основу журнального текста легла та самая зарубежная копия с ошибками и искажениями, которая раньше ушла в эмигрантские издательства. Только через два года филолог Лидия Яновская сверила текст с булгаковскими рукописями и впервые восстановила авторскую редакцию.

Читатели конца 1980-х увидели в повести не столько сатиру на 1920-е годы, сколько прямой разговор о собственной эпохе. «Собачье сердце» читали как разоблачение советской системы и ее социальных экспериментов. Повесть быстро превратилась в главный литературный символ перестройки. Уже через год Владимир Бортко снял экранизацию, и миллионы зрителей познакомились с текстом именно через фильм. Режиссер вспоминал, что после премьеры критики требовали «отрубить не только руки, но и ноги и сбросить с моста» за сам факт появления такого фильма на экране. Но запретный эффект работал сильнее любой критики. Кинокритик Антон Долин* позже назвал главным ощущением того времени фразу: «Теперь — можно».

Цитаты из диалогов Преображенского и Шарикова почти сразу ушли в разговорную речь. Реплики «разруха не в клозетах, а в головах», «не читайте до обеда советских газет» и «взять все да и поделить» начали цитировать в газетах, на кухнях и в политических спорах. Фамилии героев тоже превратились в нарицательные. «Шариков» стал обозначать агрессивного и необразованного человека, а «швондеровцами» называли чиновников и мелких администраторов, которые ненавидят интеллигенцию и любят давление властью. Актеры Евгений Евстигнеев и Владимир Толоконников сделали героев настолько узнаваемыми, что для многих зрителей именно экранные образы стали каноническими.

Возрастное ограничение: 16+

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».