Максим Шевченко: «Впереди — операция по уничтожению организаторов теракта на борту «Когалымавиа»
Эксперт призывает мусульманскую общественность объединиться для осуждения терроризма
Сегодня президент России Владимир Путин официально подтвердил, что причиной крушения самолета «Когалымавиа», унесшего 224 жизни, стал теракт. На фоне произошедших терактов в Париже внимание всего мира приковано к Ближнему Востоку, а именно к Сирии и войне с запрещенной в России группировкой ИГИЛ, которая взяла на себя ответственность за обе трагедии. «Реальное время» поговорило с одним из ведущих российских журналистов и экспертов в области этнокультурной и религиозной политики Максимом Шевченко о последствиях для России и ее действиях на международной арене.
Впереди — спецоперация
— На ваш взгляд, что кардинально изменит признание терактом крушение А321 в нашей стране?
— Операция по уничтожению организаторов теракта. Прежде всего, спецоперация.
— На территории Сирии?
— Я не знаю, где они находятся. Не факт, что на территории Сирии. Возможно, это другие страны и эти страны были в курсе терактов, и я не знаю, какими принципами будут руководствоваться те, кто будет организовывать спецоперацию. Прежде всего, они предполагают полную секретность.
— Что вы думаете про возможные запреты полетов в другие страны, о которых сейчас много говорят?
— Я думаю, до полного обеспечения мер безопасности и установления двойного контроля по договоренности с другими странами — это правильная мера. Речь идет о террористически опасных странах, о Ближнем Востоке прежде всего. Я считаю, что на вылете должен быть обязательный контроль, помимо местного еще и российский — перед российскими самолетами.
Что касается стран Европы, то достаточно мер безопасности, которые они принимают собственными силами.
— А по поводу предложения введения выездных виз?
— Это депутат КПРФ предложил, это бред какой-то, который является просто фейком. Сколько я знаю серьезных депутатов, они это не подтверждали. Это какая-то PR-акция КПРФ.
«ИГИЛ — это просто название в Интернете»
— Кто мог быть заказчиком этого теракта?
— Кто угодно может быть, я не знаю. Я считаю, что то, на что указывает палец сначала, может быть не до конца верным. ИГИЛ (организация запрещена в России — прим.ред.) — это просто название в Интернете. Хочется конкретно знать имена и участников этого преступления.
— Реально ли их установить?
— Если оперативные службы работают, значит реально.
— Как, на ваш взгляд, будет развиваться ситуация на Ближнем Востоке после последних событий?
— Я думаю, будет развиваться мирный процесс. Венское коммюнике дало серьезную надежду на мирный процесс, встречи Лаврова с Кэрри, Путина с Обамой… Это дало надежду, что серьезное консолидирующее ядро образуется в Сирии. И что стороны гражданской войны или хотя бы их часть способны вести переговоры о переходном процессе и завершении гражданской войны.
— Кто больше этому способствует — сами сирийцы или участвующие в конфликте другие страны?
— Все вместе, это не решается в рамках одной стороны. Каждая из сторон этой войны имеет внешних партнеров, которые поддерживают эту войну оружием, деньгами, интересом, политическим прикрытием. Но роль Запада и России огромна: сирийская война — это огромная шахматная доска, на который страны управляют своими силами.
«Асад — самый проевропейский лидер»
— Башар Асад может остаться у власти?
— Венское коммюнике (документ из 9 пунктов, согласованный членами Совбеза ООН, а также Ираком, Ираном и Саудовской Аравией по итогам переговоров по ситуации в Сирии 30 октября, — прим. ред.) четко устанавливает, что после начала мирного процесса, когда установится переходный процесс, он уходит с поста президента. Это одно из условий: он остается на посту до окончания переходного процесса, но с началом мирного — уходит. Но может принимать участие в политической жизни, как там сказано.
— Кто может прийти после него, кто-то более проевропейский?
— Асад самый проевропейский, которого только можно представить. Он практически родился в Лондоне, жил всю юность в Лондоне, жена у него англичанка, поэтому трудно найти более проевропейского человека. Он прислушивался к мнению Евросоюза так, как никто не прислушивался в арабском мире. Он был автором всех этих проевропейских реформ, натащил туда министрами кучу сирийцев британского происхождения, я с ними лично встречался. Он пытался ввести Сирию в цивилизованное европейское пространство, за что и поплатился гражданской войной, как я считаю. Он был настоящий реформатор и демократ, поэтому его страна вверглась в этот хаос и ужас.
— Какая политическая сила может прийти к власти после него?
— Я думаю, это определит сирийский народ после войны. Это обязательно будет коалиционное правительство, я полагаю, что Сирия организуется по ливанскому варианту. Если в Ливане большинство христиан, поэтому президент — христианин по конституции Ливана, то в Сирии, наверное, будет президентом суннит, премьером — христианин или алавит (исламская религиозная группа, находящаяся на границе между крайним шиизмом и особой религией, — прим. ред.), министром обороны, скорее всего, алавит, потому что у них военные алавиты…
Но они могут идти и по пути политических партий, которые преодолевают национальные границы. И тот, и другой путь вполне возможен.
— Сирийское общество готово к каким-то компромиссным вариантам?
— Там нет сейчас никакого общества, там гражданская война, которая убила почти 250 тысяч человек и породила 6 миллионов беженцев. Это изувеченная, разоренная, разграбленная страна, и общество там надо восстанавливать. Но политические процессы сейчас определяет не общество, а те, кто сражается по обе стороны фронта, те, кто сражается за Асада и против него, представители великих держав. Кто сейчас будет слушать тех, кто не воюет?
«Если наши мусульмане выступят против терроризма, то тогда их позиция будет ясна»
— Какое участие в этом будут принимать Россия и страны Европы?
— Активнее некуда. Потому что Венское коммюнике сформировано Россией, Европой, Ближним Востоком, США и Ираном. Но без России этот процесс не двинулся бы вперед.
— Есть ли угроза повторения терактов в России и Европе?
— Все может быть. Все страны, участвующие в антитеррористической коалиции, могут быть объектами новых атак.
— Если говорить о Татарстане, может ли общая настороженность по отношению к мусульманам как-то отразиться на нем и других регионах России с мусульманским населением?
— Может быть, надо применять меры безопасности. Угроза высока. Но мусульмане — очень абстрактное понятие. Есть те, кто поддерживает терроризм, а есть те, кто нет. Если наши мусульмане выступят против терроризма, то тогда их позиция будет ясна. В этой ситуации мусульманам опасно отмалчиваться, особенно тем, кто является общественными деятелями. Понятно, что муфтии сразу выступили, но на то они и муфтии. Хочется слышать голос мусульманской общественности, читать в сетях осуждение терроризма со стороны исламских активистов, пусть даже критикующих российскую власть за что-то и часто — справедливо.
Это сейчас крайне важно для понимания мусульман, как татар, так и кавказцев. Важно уметь давать оценку и не бояться, подобная публичная позиция только укрепит единство нашего демократического общества и поможет самим мусульманам.
Хочется слышать голос мусульманской общественности, читать в сетях осуждение терроризма со стороны исламских активистов, пусть даже критикующих российскую власть за что-то и часто — справедливо.
— Люди со стороны иногда не видят различий между мусульманами, придерживающимися разных взглядов на этот вопрос...
— А как им видеть, когда молчат? Когда были взрывы в московском метро, я не слышал важных публичных осуждений, чтобы высказывалась общественность. Я об этом говорил открыто, считаю, что не время молчать. Люди, которые в глубине души или публично разделяют терроризм, — с ними не может быть никакого диалога. А те люди, кто недоволен властью, критикует ее, недовольны принципами демократии и свободы или, наоборот, им кажется, что это авторитарная власть и они не любят Путина, но при этом резко осуждают терроризм, — это наши партнеры, наши граждане. Это важно четко понимать: любое оправдание терроризма исключает диалог. Человек, условно говоря, сразу находится по ту сторону зеркала. Которое хочется разбить.