Новости

13:07 МСК
Все новости

Записки прокурора: исключение из партии Рената Ибрагимова и резинка как оружие Госплана

«Реальное время» продолжает публикацию воспоминаний незлого прокурора, литератора и профессора КФУ Бориса Железнова

Записки прокурора: исключение из партии Рената Ибрагимова и резинка как оружие Госплана Фото: kpfu.ru

Как казанцы не стали авторами гимна СССР, за что певца Рената Ибрагимова исключили из партии и о значимой причине дефицита товаров в советских магазинах. «Реальное время» снова представляет читателям главы из книги воспоминаний профессора юридического факультета КФУ Бориса Железнова, изданной к его 90-летию.

«Это что за прокурор, который пишет стихи? Безобразие!»

В отроческом возрасте большое впечатление на меня произвел фильм «Александр Невский». Я написал об Александре Невском целую поэму и отослал ее в газету «Пионерская правда». Оттуда пришел ответ: такую большую поэму формат газеты печатать не позволяет, но мы используем ее на московской выставке детского творчества.

Перед окончанием школы мои одноклассники (точнее, одноклассницы, в классе мальчиков было только двое — война!) разыграли на школьном вечере мою пьесу в стихах о том, как мы встретимся через пятнадцать лет. И ведь на самом деле встретились, но лишь немногие, остальных разбросала жизнь по городам и лесам.

Увы! Начитавшись Есенина, я сказал себе: «Если писать, то не хуже, а тебе — слабо!» И писать перестал. Но одинокие зимние ночи в Столбище сделали свое дело: меня опять потянуло к стихоплетству. А ведь могло бы — и к водке!.. Или и впрямь сглазили меня константиновские ведьмы? Только, взявшись за перо, я уже не смог остановиться, написал целую поэму «Мариша» и не без колебаний отважился показать ее литературному консультанту русского отделения Союза писателей Татарии Геннадию Александровичу Паушкину, уже признанному поэту. В поэме я делился своими воспоминаниями о первых днях войны.

Удостоверение литературного консультанта Союза писателей ТАССР Г.А. Паушкина. 1979 г. Фото archive.gov.tatarstan.ru

Геннадий Александрович — красивый человек и одаренный литератор… Увидев меня в прокурорской форме, он сильно удивился: прокурор, а пишет стихи! И довольно сухо сказал: «Ладно, оставьте, я почитаю...» Похоже, принял меня за очередного графомана.

Какова же была моя радость, когда, неделю спустя, Паушкин сообщил мне, что поэма понравилась, он показал ее своим литераторам и было решено вынести ее на рассмотрение русской секции Союза писателей, чтобы рекомендовать к опубликованию. Правда, он задал мне обидный вопрос: «Вы сами писали?» Но я не обиделся — его тоже можно было понять: явился откуда-то неизвестный начинающий автор, да еще прокурор, — и вдруг на тебе, целая поэма!

«Мариша» была опубликована в 1957 году в литературном альманахе, а я, воодушевленный успехом, стал писать новые стихи. Одной из первых после «Мариши» была опубликована моя «Радуга».

Зреют тучи,
синие,
как сливы,
Вон — одна.
А вон — еще, еще…
Ходит мокрыми ногами ливень,
Радугу повесив на плечо.
Ходит он над Камой и над Иком,
Не спеша шагает в Бугульму…
Стоголосым паровозным криком
Салютуют поезда ему.
Хлещет ливень теплыми струями
По колосьям в шапках золотых,
Умывает добрыми руками
Копотные плечи буровых.
И навстречу ласке той приветной,
Вырвавшись из глубины веков,
Нефть сверкает радугой ответной
В тысячу веселых огоньков.
Только ливню здесь гостить недолго –
На прощанье спляшет горячо
И уйдет
куда-нибудь за Волгу,
Радугу повесив на плечо.

Скоро я стал частым гостем русской секции, а в 1958 году Татарское книжное издательство выпустило сборник моих стихов «Первый снег» под редакцией известной поэтессы Тамары Ян. Критика отозвалась о нем хорошо…

…Вот так я по-настоящему втянулся в поэзию, и мне даже было предложено перейти на работу в Таткнигоиздат, но секретарь райкома Семенов был категорически против. Впрочем, он даже не догадывался, что я пишу стихи. Однако в один прекрасный день он пригласил меня, и я увидел у него на столе какой-то журнал. А Семен Леонтьевич с напускной строгостью сказал: «Это что за прокурор, который пишет стихи? Безобразие!» Потом рассмеялся: «Ладно, мне, конечно, жаль расставаться с грамотным прокурором, я многое тебе прощал, например, когда ты отказывался подписывать многодетных баб на заем, но раз уж ты всерьез решил уйти — бог с тобой! Свободен!»

Ну а затем прокурор республики по моему заявлению и с согласия райкома партии освободил меня от должности прокурора района, я был принят в Таткнигоиздат на должность старшего редактора исторической и политической литературы, но больше редактировал рукописи прозаиков и поэтов. Так начался новый этап моей биографии…

Заседание литобъединения при музее Горького. 1960 г. Слева направо: Диас Валеев, Роман Солнцев, Рустем Кутуй, Борис Железнов, Николай Беляев, Константин Бердичевский, Геннадий Капранов

Как Железнов не стал автором гимна СССР, но восславил кукурузу

Поэтическая судьба складывалась неплохо. Меня охотно печатали в местных изданиях, иногда — и в центральных журналах. Русская секция доверила мне руководство объединением молодых писателей при музее М. Горького. Там я познакомился с начинающими литераторами, которые стали впоследствии известными поэтами, писателями и драматургами. Рустем Кутуй, Николай Беляев, Роман Солнцев (по паспорту Ренат Суфеев), Геннадий Капранов (талантливый поэт, которого потом убило молнией) — вот лишь некоторые из них, и я горжусь тем, что в меру своих скромных сил помогал этим талантливым ребятам встать на ноги.

В конце 50-х годов был объявлен всесоюзный конкурс проектов нового гимна СССР и известный композитор Александр Ключарев предложил мне написать слова для музыки, которую он уже сочинил, чтобы участвовать в конкурсе. Наш проект (с нотами и словами) был опубликован в газете «Советская Татария» от 29 сентября 1959 года и, как удалось узнать Александру Сергеевичу, в ходе прослушивания занял 8-е место из 150 проектов. Но, откровенно говоря, я и тогда не понимал, зачем было сочинять этот текст, если и присно, и вовеки веков на это был обречен Михалков…

Для композиторов Алмаза Монасыпова и Поля Двойрина я написал тексты нескольких песен, одну из них исполнял оркестр Олега Лундстрема, за другую нам с Полем присудили премию комсомола Татарии.

Сегодня, когда я пишу эти строки, припоминаются примеры того, как система подчас превращает чиновника в дурака.

Однажды в хрущевские времена пригласил меня к себе заведующий отделом обкома КПСС и попросил написать частушки, убеждающие колхозы республики сеять кукурузу. Я в шутку прямо при нем сочинил экспромт:

«Знает каждый, кукуруза
Для колхоза не обуза,
От нее в восторге свиньи
И коровы без ума.
Даже овцы и бараны
Любят сочные корма».

Каково же было мое изумление, когда буквально через несколько дней Таткнигоиздат выпустил тоненькую книжечку под названием «Звенят частушки бойкие», куда вошел и мой шутливый экспромт. Изумление, которое сменилось чувством стыда…

Проект гимна ССР. Музыка А.Ключарева, слова Б.Железнова. Публикация в газете «Советская Татария»

«Окно в Париж»

Есть такое понятие — поздняя любовь. Такая любовь — к науке — пришла и ко мне, непрошенная, нежданно-негаданно, но зато на всю оставшуюся жизнь.

Успешно сдав экзамены, я стал аспирантом юридического факультета Казанского университета (еще в 1952 году юридический институт, который я заканчивал, стал факультетом КГУ). Шел 1961 год, и было мне уже 34. Но прежде чем приступить к учебе, я неожиданно для себя съездил во Францию.

Это были годы, когда после сталинской диктатуры простые советские люди впервые получили возможность ездить за рубеж. Одна из первых туристических групп, сформированных в Татарской республике, состояла из журналистов и врачей, и я уже не помню, каким удивительным образом без особых связей с властями предержащими сподобился в эту группу попасть. Перед нами открылось «окно в Париж», и, хотя в последующие годы мне еще не раз доводилось бывать за границей, именно это первое европейское путешествие особенно запало в душу. Поэтому хочется рассказать о нем поподробнее.

Пробыли мы во Франции более двадцати дней, после Парижа съездили на юг, в Ниццу и другие города французской Ривьеры. Гидом у нас был пожилой мужчина по фамилии Толстой, внучатый племянник Льва Толстого (как он сам утверждал), бывший врангелевский офицер и помещик, владевший на Волге поместьем «Мурзиха».

Несмотря на то, что к этому времени Советский Союз уже испытал атомную бомбу и Париж был обвешан плакатами, изображавшими Хрущева с хищными клыками и дымящейся бомбой в руке, французы встречали нас приветливо: «О, Гагарин, Гагарин!» — восклицали они с французским картавым «р» с ударением на последнем слоге. Видимо, именно Гагарин олицетворял в их глазах нашу страну, а не «страшный» Хрущев.

Первое истинно французское «О-ля-ля!» мы услышали в Авиньоне от хозяйки маленького бистро под открытым небом, когда в одночасье умяли большую тарелку хлеба с горчицей.

Нельзя не вспомнить и веселого гарсона из нашего отеля. Мы заказывали ему вкусный сыр, на обертке которого была нарисована корова.

«Корову, корову!» — говорили мы, указывая на обертку. И уже через пару дней при нашем появлении в дверях ресторана он приветствовал нас, крича на весь зал и указывая в нашу сторону рукой: «Корова!»

И вообще, «улица» французского общепита была полна неожиданностей. В одном из ресторанов нам подали в больших морских раковинах необычайно вкусную зеленую массу. Мы стали просить еще… И тогда хозяин на ломаном русском языке сказал: «Господа, вы кушать очень дорогой паста из лягушка!» Кое-кого после этих слов стошнило, и все же некоторые повторили свою просьбу, уж больно вкусны были эти лягушки, между прочим, выловленные на Украине. Когда же миловидная официантка случайно обронила раковину с пастой, хозяин ресторана прямо при всех задрал ей юбочку и с улыбкой отшлепал по попке.

…Вспоминая французские рестораны и увеселительные заведения, думаю о разгневанном читателе, который упрекнет меня в том, что я не рассказываю прежде всего о Лувре, Доме инвалидов, Дворце Шайо и прочих сокровищницах великой французской культуры, где мы, разумеется, побывали. Но ведь со времени первой моей поездки во Францию прошли десятки лет, и все это давно стало достоянием тысяч наших туристов. Нет надобности повторяться, хотя, конечно, эти памятники культуры соотносятся с ресторанами и варьете как божий дар с яичницей.

Побывали мы и в Монте-Карло, где в этот день проходил очередной праздник. Вокруг нас плясали странно одетые монегаски, а с лоджии княжеского дворца их приветствовали князь Ренье III, его супруга — голливудская звездочка Грэйс Келли — и, совершенно неожиданно, бывший русский генерал Половцев. Тот самый, который в 1917 году, командуя Петроградским военным округом, отдал приказ найти и расстрелять Ленина. Эмигрировав из России, бравый генерал возглавлял игорные заведения Монако.

Варьете «Фоли-Бержер» в Париже

Под видом учителя рисования в группе подвизался агент КГБ

Со свойственной мне рассеянностью, я забыл в парижском отеле фотоаппарат и лишился возможности фотографировать красоты Средиземноморья. Между прочим, точно так же несколько лет тому назад я забыл в ялтинском санатории пиджак. Возвратившись в Казань, я отправил в адрес санаторной администрации письмо с просьбой выслать мне пиджак наложенным платежом, то есть за мой счет. Ответа не последовало, и пиджак пропал. Однако здесь все произошло не так. Вернувшись в Париж, мы остановились не в прежнем, а другом отеле, в другом конце города. И каково же было мое изумление, когда, вселившись в отведенный мне номер, я увидел, что на спинке кровати висит мой «Кодак»! О-ля-ля!..

Между тем ощущение внутренней свободы, зародившееся у меня в бытность, когда я вел почти бесшабашную жизнь поэта, во Франции проснулось, да еще как! Не обращая внимания на строгие остережения руководителя группы, невзирая на то, что в группе под видом учителя рисования подвизался товарищ Т., мой бывший студент и агент КГБ, о чем я знал, я позволял себе ходить по парижским улицам в одиночку (что считалось недопустимым грехом), а один раз даже отправился ночью на Плас Пигаль — средоточие греха, площадь, заполненную разношерстным ночным народом и зазывалами в стриптиз-кафе. Сбежал в одиночку во фривольный театр «Фоли-Бержер».

Словом, в представлении товарища Т. я стал потенциальным врагом. И когда мы вернулись в Казань, он немедленно настрочил на меня донос. Вызвали меня в КГБ, следом за КГБ меня пригласил секретарь обкома Тутаев и учинил мне партийный разнос. Стоял вопрос о моем отчислении из аспирантуры, но все же я, как ни странно, был прощен. Правда, не совсем. По возвращении в Казань я опубликовал очерк о поездке, которому журнал «Чаян» отвел целый разворот с пометкой «Продолжение — в следующем номере». Но, увы, продолжения не последовало: когда с моим очерком ознакомились обкомовские товарищи, в редакции раздался соответствующий звонок.

Должен признать: все мы, участники нашей туристической группы, буквально заболели Францией. Встречаясь, только о ней и говорили. Слишком велик оказался контраст с нашей «засоветизированной» жизнью. А для одной из участниц поездки — врача — все это закончилось трагедией. Когда я однажды встретил ее на улице, она призналась, что больше не может жить в СССР. Ну я, конечно, подумал, что со временем она успокоится. А вскоре пришла печальная весть: она повесилась в Москве, в подвале конголезского посольства. Как она туда попала? Осталось тайной за семью печатями. Вот такой болезненной оказалась ее реакция на увиденное за рубежом после долгих лет зашоренной жизни в стране победившего социализма.

Ренат Ибрагимов дает автографы. Казань, 1980 г. Фото diwis.ru

За что Рената Ибрагимова из партии исключили

…Неожиданно меня в порядке партнагрузки ввели в состав партийной комиссии Советского райкома Казани. Парткомиссии при обкоме и нижестоящих партийных органах предварительно рассматривали наиболее серьезные персональные дела согрешивших коммунистов и представляли рекомендации: какого взыскания заслуживают эти грешники. Были у них и другие заботы, например, собеседования с туристами, выезжающими за границу: от решения комиссии зависело разрешение на выезд. Включались в комиссию ветераны партии, но, по негласному указанию сверху, какой-то процент должны были составлять и коммунисты помоложе.

В составе комиссии я провел около 4 лет, участвовал в десятках заседаний, но особенно хорошо помню заседание, в котором мы рассматривали дело известного певца Рената Ибрагимова.

Привлекли его к партийной ответственности за утрату партбилета и измену законной жене. Ей он действительно изменил, уйдя к другой молодой женщине, но билет не терял — его изорвала жена в отместку за измену. Не посчиталась с Уставом КПСС!

Между прочим, наказание могло постичь любого, кто потерял партбилет, даже если у него билет украли. По уголовному делу — не виноват, суд мог и оправдать, но партия подобных сантиментов себе не позволяла.

Так что еще до появления Ибрагимова в райкоме комиссия знала: бюро райкома все равно исключит его из рядов КПСС. Вина-то двойная: не просто утрата партбилета (тут еще возможен был строгий выговор), но и «бытовая распущенность»!

Ренат держался достойно, ни о чем не просил, знал, что его ждет. А мы беседовали с ним мягко и доверительно, рассчитывая на взаимопонимание. Мне показалось, что он не слишком-то и был огорчен.

Кирпичи от будущего ректора КГУ и плановый дефицит

…В середине 60-х группа молодых ученых Казанского университета по инициативе физика Евгения Ивановича Кириллова обратилась к руководству вуза с просьбой посодействовать строительству жилого дома. Подписал это обращение и я, поскольку остро нуждался в жилье.

Нас поддержали обком и ЦК ВЛКСМ, стал оказывать всяческое содействие ректор Михаил Тихонович Нужин, не возражало и Министерство высшего образования РСФСР. Так что создали оргкомитет и взялись за дело, а ректор утвердил список будущих жильцов, которым, то есть нам, предстояло работать на кирпичном заводе и на заводе железобетонных изделий.

Именно в этом и заключалась главная идея: дом внеплановый, зато будем строить своими руками! И стали мы не только преподавателями, но еще и строителями. Я, например, на заводе ЖБИ изготовлял тяжелые железобетонные блоки, а будущий наш ректор и академик Александр Иванович Коновалов на другом заводе делал кирпичи.

Но самым трудным было доставать деньги и стройматериалы. Так как дом был внеплановый, деньги в бюджет под него заложить было невозможно, все стройматериалы были фондируемые, одним словом, строили мы его незаконно, партизанским методом. А денежки мы выпрашивали то у Минвуза, то еще где-то малыми порциями, и всякий раз, как только они заканчивались, стройка замирала.

Однажды, когда в очередной раз закончились деньги, я как член оргкомитета в составе целой делегации (куда входил и будущий ректор КГУ Александр Иванович Коновалов) под руководством проректора Николая Моисеевича Лазько отправился в Госплан РСФСР в надежде договориться о плановом финансировании строительства.

Принял нас зампредгосплана Алексей Петрович Лифатов, долго распекал нас, пригрозил даже судом. Но отвлек его от этого неприятного для нас разговора его сотрудник, который с криком «Срочно!» вбежал в кабинет и разложил перед Лифатовым лист ватмана с какой-то схемой.

— Вот здесь у нас баланс не сходится, — сказал он трагическим голосом, ткнув пальцем в какую- то клеточку, — что будем делать?

Как выяснилось из того, что мы дальше услышали, на ватмане была вычерчена в карандаше схема развития нашей легкой промышленности, причем, в итогах цифры по горизонтали должны были сопрягаться с цифрами по вертикали. Речь шла о планируемом производстве мужских рубашек.

— А насколько надо сократить производство, чтобы получить баланс? — спросил Лифатов.

Сотрудник назвал цифру, Лифатов стер в клеточке ластиком прежнюю, вписал новую, и тут я понял: надо бежать в магазин за рубашками, так как очень скоро они окажутся в дефиците. А в следующий раз в жертву бумажному балансу, скорей всего, будут принесены штаны… Одним словом, очереди в магазинах наш Госплан, безусловно, обеспечит. А еще я понял, что один и важных инструментов нашего социалистического планирования — это стирательная резинка!

Граненый стакан и запрещенные похороны экс-секретаря обкома

Ну а с нашей стройкой после долгих мытарств все закончилось благополучно, 5-этажный стоквартирный дом общей стоимостью 476 тысяч рублей был, наконец, построен и заселен. Удивительное явление в нашем плановом хозяйстве, и впоследствии о нем даже написал книгу проректор университета, участник строительства Владимир Степанович Кропотов. Называлась она «Что нам стоит дом построить…»

Я был счастлив, когда получил в этом доме долгожданную двухкомнатную квартиру, почти «хрущевку», общей площадью аж в 45 кв. м! Вот так и живу здесь по сей день.

Расширилась моя «жилплощадь» и на кафедре: я получил в распоряжение большой двухтумбовый стол. Но через какое-то время ко мне подселился… Салих Гилимханович Батыев, тот самый секретарь обкома КПСС, который напутствовал меня, когда я отправлялся работать в прокуратуру Столбищенского района.

Салих Гилимханович, второй секретарь обкома, потом многие годы председатель Президиума Верховного Совета Татарской АССР, сейчас о нем бы сказали «президент республики». Видимо, он не сработался с новым руководством обкома и через некоторое время его отправили на пенсию. До того, однако, будучи еще формальным главой республики и имея ученое звание доцента, Батыев по совместительству заведовал некоторое время нашей кафедрой. Узнав его поближе, я увидел, что человек он добрый, широкой души и благожелательный. Особенно импонировала мне его доступность: любой человек мог напрямую позвонить ему по телефону, который был известен, и очень часто Салих Гилимханович сам снимал трубку, не дожидаясь, пока это сделает секретарь.

Эту его черту я припомнил много лет спустя, выступая на заседании научно-консультативного совета при Конституционном суде Республики Татарстан, когда рассматривался вопрос о доступности, открытости правосудия. Речь зашла и об открытости других органов власти, которая является одним из принципов нашей Конституции. Вспомнил, как недавно хотел встретиться по делу с одним из наших руководителей, выпускником юридического факультета, когда-то сдававшим мне экзамены. Позвонил по телефону, но ничего не получилось, его референт сказал: «Если я вас без разрешения соединю, меня уволят!»

Постепенно я так привык к Салиху Гилимхановичу, что даже стал иногда над ним подшучивать. Так, однажды, когда он собрался ехать на какой-то завод, чтобы вручать грамоты передовикам производства, я незаметно положил в его портфель граненый стакан и крышку от графина.

Позже он, смеясь, рассказывал:

— Собрался народ, я в президиуме собрания раскрываю портфель и вместо грамот вынимаю стакан, за ним — крышку от графина. Стою и ничего чего не понимаю. В зале хохот. И тут до меня дошло — это проделки Ба-а-риса!

Так он меня почему-то называл, протяжно: Ба-а-рис.

Уж как меня бранил за это мальчишество мой учитель Николай Андреевич Волков! И поделом.

Салих Батыев (слева) во время встречи с Эриком Хонеккером. Казань, 1975 г. Фото archive.gov.tatarstan.ru

Так вот, поскольку его стол перешел к новому завкафедрой, я поделился с Салихом Гилимхановичем, уступив ему правую тумбу своего стола. Увы, ненадолго. Довольно скоро он умер от опухоли мозга. И мне тяжело об этом вспоминать, но что было, то было: на похороны не пришел ни один сотрудник Президиума Верховного Совета, не явился никто из обкома КПСС. Потом прошел слух, что запретили. У гроба на кладбище выступили только двое: сосед Батыева по даче и я. Даже памятник ему поставили за счет семьи… До сих пор не пойму, как можно было так поступить с этим человеком!

Интернет-газета «Реальное время»
Справка

Железнов Борис Леонидович

  • Родился 10 февраля 1927 года в г. Житомире (Украина).
  • В 1948 г. окончил Казанский юридический институт.
  • С 1948 по 1956 гг. — прокурор уголовно-судебного отдела прокуратуры республики, прокурор Столбищенского района.
  • 1956—1961 гг. — работал в Татарском книжном издательстве.
  • С 1961 по 1964 гг. обучался в аспирантуре очного обучения юридического факультета Казанского государственного университета.
  • С 1964 г. по настоящее время работает на юридическом факультете Казанского государственного федерального университета, занимает должность профессора кафедры конституционного и международного права.

Доктор юридических наук, профессор.

Заслуженный деятель науки РТ, академик Российской академии гуманитарных и социальных наук и Российской академии юридических наук.

Автор около 100 научных работ, из них семи монографий и четырех учебных пособий, две работы (в соавторстве) были изданы за рубежом (в Бельгии). Наиболее значимыми являются следующие монографии: «Компетенция РСФСР и ее субъектов» (Казань, 1974); «АССР — высшая форма советской автономии» (Казань, 1984); «Конституционный контроль в субъектах Российской Федерации» (Казань, 2001).

Участвовал в подготовке Договора о разграничении предметов ведения и полномочий между органами государственной власти РФ и РТ.

Знание языков: немецкий, украинский.

ОбществоИстория
комментарии 7

комментарии

  • Анонимно 11 сент
    На фото изображён дом на Курашова, " Покровские пекарни"?
    Ответить
    Анонимно 11 сент
    Да, он самый
    Ответить
  • Анонимно 11 сент
    Пример Салиха Батыева , показателен почему так печально закончил и КПСС и СССР, человек всю жизнь отдавший партии в случае обструкции лишался всего и в небытие , кто ж будет рисковать и выходить за рамки устаревающих инструкций .
    Ответить
  • Анонимно 11 сент
    Ренат Ибрагимов всю жизнь был ловеласом, оказывается. А я думала только под зрелые годы бес в ребро вселился
    Ответить
    Анонимно 11 сент
    Тонко заметили
    Ответить
  • Анонимно 11 сент
    Интересная статья!
    Ответить
  • Анонимно 11 сент
    Интересные у них шуточки были)) БААаарис))
    Ответить
Войти через соцсети
Свернуть комментарии